1

«Орланта» повернула к порту. На палубе, держась за поручень, стоял Кларенс Берри, а за спиной у него словно вздымалась волна его успеха. На шерстяном пальто сверкали под солнцем брызги океана, на голове идеально ровно сидела шляпа, шею укутывал бордовый шарф, придававший ему еще более суровый вид. Издалека он, наверное, напоминал отважного путника, а может, даже героя. Но в том, как кривился его рот, в напряженной позе угадывалось скрытое напряжение. Он был без перчаток, мокрый поручень холодил ладони, и Кларенс сунул руки в карманы, пошебуршил там, будто что-то нащупывал. И еще раз. И – да, так оно и было – из кармана выглянул уголок конверта. Элис, замерев, искоса наблюдала за своим зятем. Кларенс, хоть и не подал вида, заметил, что за ним следят, и белый промельк скрылся в шерстяном ворсе.

Элис уже не первый раз видела этот конверт. Как-то раз в коридоре Кларенс достал конверт из кармана и прижал к губам. Вот и сейчас он явно собирался достать его, но передумал. Что это за письмо, он никому не рассказывал, как и не делился своими мыслями о чем-то еще. Он окончательно замкнулся в себе.

Элис глубоко вдохнула холодный воздух. Джим мертв. Джейн исчезла. А они скоро будут в Калифорнии. Морское путешествие словно очистило их от того ужаса, что случился в Клондайке.

Разве они теперь не свободны?

Но решать это Кларенсу.

Тот наконец обернулся, посмотрел на сестру своей жены, которая скоро станет еще и женой его брата, и соленый воздух только что не заискрил от напряжения между ними. Но тут резкий порыв ветра донес сноп брызг, переключив внимание Кларенса, и Элис благодарно выдохнула. Ледяные брызги смыли ее волнение. Между ней и Кларенсом произошло слишком многое. И она не понимала, как он теперь к ней относится.

По палубе многоногим, многоголовым чудищем проследовала толпа золотоискателей-оборванцев. Мужчины пытались найти на палубе место посвободнее, их длинные усы, казалось, ощупывали пространство между пассажирами. За спиной у каждого – свернутая шкура-подстилка, на груди топорщились походные мешки. Вслед за ними появилась Этель, и Элис почувствовала облегчение. Плечи Этель были укутаны шалью, за которой она и ходила в каюту. От ветра мягкое лицо ее заострилось. Она посмотрела в сторону берега, где уже отчетливо были видны разноцветные дома Сан-Франциско, и сказала:

– Слава богу.

Волна ударила в борт корабля, обдав людей на палубе ледяной моросью. Кларенс вынул одну руку из кармана. Этель подошла к мужу и обняла его. Он уткнул подбородок в ее шляпку – простой уютный жест, так дома ставят на полку чашку.

У берега от ряда лодок и кораблей отделилось маленькое буксирное судно, описало большую дугу и быстро заскользило к «Орланте». Через несколько минут уже можно было разглядеть двоих мужчин, шлюпка пришвартовалась бортом к «Орланте», и мужчинам разрешили подняться на палубу.

Коричневая шляпа-котелок репортера, протискивавшегося сквозь толпу, подпрыгивала вверх-вниз. Лицо его то появлялось, то исчезало и наконец возникло рядом с Кларенсом. Решительное выражение сменилось нескрываемой радостью.

– Я увидел ваше имя в списке пассажиров, но не знал, верить этому или нет. Мы думали, что вы приплывете на «Соснах Каролины».

– Планы поменялись в последнюю минуту. – Кларенс пожал протянутую руку. – Еще неделя – и мы бы там застряли. Наш пароход последний, успевший выйти до заморозков.

– Что ж, с возвращением. Надеюсь, обошлось без приключений.

– На самом деле мы едва не утонули.

– Рикки Дилейни.

– Вы из которой?

– Прошу прощения?

– «Кроникл», «Колл» или что-то еще?

– Из «Кроникл», конечно, из «Кроникл». Из лучшей газеты. – Репортер рассмеялся. – Мы надеялись, что вы нас не бросите и мы выпустим с вами еще одно большое интервью.

– Из одного лимона дважды сока не выжмешь. Вы уже напечатали историю моей жизни в прошлом году.

– Это верно, но, да простят меня мои коллеги, в этой истории есть некоторые дыры.

– Какие дыры?

– Например, мы не знаем, где вы родились.

– Ну, – протянул Кларенс, – у этого, мистер Дилейни, есть одна простая причина. Дело в том, что история довольно запутанная. Меня нашли в волнах возле песчаного пляжа в Бейруте, и никто не знает, откуда я взялся.

У репортера загорелись глаза, и он уже стал было хлопать себя по груди в поисках ручки, но быстро понял свою ошибку, улыбнулся и покраснел.

– Чуть не попался.

Тут заговорила Этель, выглянув из-за широкой спины мужа, это была прежняя веселая Этель, которую так полюбили газетчики:

– Это у него от матери. Загляните к ней в гости, если вам захочется немного встряхнуться. Она заманивает к себе на ужин молодых людей вроде вас, и в самый разгар трапезы у них под стульями начинают взрываться петарды.

– Вы хотите сказать, имитация петард?

– Нет, – рассмеялась Этель. – Она пускает в дело то, что осталось после Дня независимости. У вас под стулом будет самая настоящая петарда.

Берег был уже близко. Кларенс бросил взгляд на город.

– Ладно, юноша, – сказал он, – чего вы от меня хотите?

– Можете поделиться ключом к успеху? – Дилейни уже оправился от своей недавней оплошности и мгновенно перенял шутливый тон семьи Берри. – Десятки тысяч людей отправляются в Клондайк, пятьсот из них находят золото, но только тридцать возвращаются с деньгами в Калифорнию. Что отличает вас от других?

– Слепая удача.

– Думаю, этого мало.

– Хорошо. Настойчивость и упорство.

– В одном интервью вы говорили, что вас подстегнули ранние неудачи.

– Я что, правда такое сказал? – Удивление было деланым, эти же слова Кларенс говорил и у костра, и за столом в хижине, и в беседах с незнакомцами. Дилейни не понимал, что ему повезло с моментом. Кларенс нервничал, а когда он нервничал, то впадал в разговорчивость. Он заворачивался в легенды о себе, как в теплое одеяло. Прятал свои сгорбленные плечи, дрожащее тело.

– Из этого можно сделать отличную историю, – не отступал Дилейни, – если вы приведете какой-нибудь пример.

– Что мне ему рассказать, Этель?

Этель Берри. Она умела растворяться в брызгах, а потом вдруг выныривать из них, сияя пуще прежнего.

– Может, про первую зиму в Клондайке? Тогда-то уж точно было непросто.

– Да, хорошо. – Кларенс повернулся к репортеру: – Кажется, ваш предшественник не слишком углублялся в мое первое путешествие в Клондайк. Вам понравится. Дело кончилось тем, что я тащил лодку по грязи вместе с полусотней проклятых индейцев.

Кларенс засмеялся. Это был вымученный смех. В нем слышалось желание затолкать Джима поглубже в могилу.

– Это было в девяносто седьмом?

– Нет. Я приехал на Аляску в девяносто пятом. Ну же, Рикки! – Кларенс ухватил Дилейни за плечо и встряхнул. Котелок слетел с головы репортера, ударился о гладкий поручень, и только реакция молчаливой родственницы, Элис Буш, спасла его от падения за борт. – Вы все понимаете не хуже меня. Главное – опередить толпу.

2

Они бросили якорь вдали от берега: чтобы войти в порт, надо было дождаться, пока ветер окончательно стихнет. Сан-Франциско, такой красивый, такой подчеркнуто американский, глядел на них с холма, приветственно раскинув всю палитру своих цветов. Дилейни и Кларенс поставили рядом четыре стула, чтобы во время ожидания продолжить беседу. Дилейни держал в руке перьевую ручку, Кларенс курил трубку, и серые клубы дыма, проигрывая борьбу с океанским воздухом, почти мгновенно бесследно растворялись.

Кларенс Берри пошел навстречу избранному Дилейни подходу и начал историю своего успеха со своего бедного детства и первых ошибок и неудач. Он рос в только еще зарождавшейся Сан-Хоакинской долине, которую в то время едва ли можно было назвать городом, и она была ужасающе засушлива. Он не доучился в школе и вместо учебы рыл оросительные каналы, чтобы подвести горную воду к фермам. Работал вместе с отцом и братьями, буквально выжимая из земли виноград, апельсины, лимоны и персики. Обычная история. Когда семья накопила достаточно денег, чтобы купить молотилку, братья Берри стали молоть соседям зерно, и у них появился дополнительный заработок. В семнадцать Кларенс восстал против тирании отца и настоял на том, чтобы по крайней мере половину недели работать за жалованье – собирать урожай, следить за скотом. Он откладывал заработанные деньги, пока не накопил восемьдесят шесть долларов, – он никогда не забудет банку под кроватью, в которой их хранил, – и купил на них свои первые восемьдесят акров земли.

Какое-то время все шло хорошо. Казалось, ему суждено стать преуспевающим молодым фермером. А потом, в двадцать два, он решил рискнуть – заложил всю свою собственность и купил землю втрое большей площади. Трудно было выбрать более неудачное время – казалось, небеса над ним посмеялись. Всего через несколько месяцев началась паника девяносто треть его года, худший биржевой крах в американской истории, каждое третье предприятие загибалось, железнодорожная отрасль разваливалась на глазах, и цены на фрукты резко упали. Каждый день, проведенный за работой в поле, оборачивался убытком. Как-то раз ночью он был в сарае и вдруг понял, что кто-то рвет его апельсины. Он стал стрелять в негодяев через окно, но ни в одного не попал, зато случайно убил собственную собаку и решил, что хуже уже просто некуда. Следующей осенью обанкротились пятьсот банков, но только не тот, которому он был должен. Ему пришло три уведомления о грядущей потере права выкупа. Он думал, что они на это не пойдут. Он считал, что в банке все еще в него верят: как только цены вернутся на прежний уровень, он все исправит. Но однажды появились двое вооруженных всадников, они приехали забрать его землю. Его выгнали с фермы, заставив бросить скромную хижину, которую он построил собственными руками. Он считал себя самым большим неудачником на свете. Ему хотелось умереть от тоски и стыда. Несколько лет после этого он перебивался поденной работой, но засуха не отступала, и, даже соглашаясь на любое предложение, он не мог заработать достаточно, чтобы выкупить землю обратно.

В двадцать пять, в самом расцвете лет, он, Кларенс Джесси Берри, был вконец измучен и потерял всякую веру в успех. Он спускался к ужину в доме своих родителей и не мог заставить себя съесть ни ложки. Что ему оставалось делать? Его старший брат Фрэнк много говорил об Аляске, пересказывал слухи о древнем золоте, скрывавшемся в глубине земли. Наконец спустя какое-то время, подстрекаемый Фрэнком (которому казалось, что будет забавно таким способом избавиться от унылого братца), но и кроме того, что куда важнее, обуреваемый чувством неизбывной безнадежности, Кларенс решил пуститься в путь.

В качестве аванса он получил десять долларов от своего отца и еще сорок от незнакомца, который считал вести из Форти-Майл многообещающими, но не был готов сам отправиться на север. Весной 1895-го Кларенс высадился на глинистом берегу Дайи, на рубашке – следы от рвоты, и поклялся никогда больше не подниматься на борт корабля. Перед самым его прибытием через городок прошла группа индейцев, и все только и говорили, что о золотом песке и самородках в мешочках, прикрепленных к ремешкам их кожаных сумок. Кларенс присоединился к первой же группе, которая согласилась его принять, – разношерстной компании примерно из тридцати новичков. По снегу и льду они стали пробираться к Чилкуту. Когда они добрались до места, увидели уходящий в небо белый отвесный склон и прикинули расстояние до вершины, группа сократилась до шестнадцати человек – остальные ушли, решив дождаться таяния снега. Но те, кто не испугался, в том числе Кларенс, полезли вверх, цепляясь ледорубами и сапогами. Первое время они были чертовски довольны собой, но это чувство быстро про шло. Когда они добрались до озера на канадской стороне – задним числом Кларенс полагал, что это было озеро Беннет, – под ними начал трескаться лед, и сани с половиной провизии рухнули в воду. Все, кроме троих, повернули назад, а с последними двумя – это были два брата – Кларенс расстался на речной развилке.

Месяц спустя, обессиленный, он приполз в лагерь рудокопов, Форти-Майл; он мог бы проспать целый год, но терять время было нельзя. В тот сезон в Форти-Майл обосновалось семьдесят три человека, все они то и дело отправлялись на поиски золота. При взгляде на очередную троицу измученных мужчин, бездумно тащившихся по слякоти и грязи, на ум неизменно приходила одна и та же мысль: черт возьми, вот их-то наверняка ждет успех.

Где-то в середине июля Кларенс отправился в путешествие, изменившее его жизнь, – во всяком случае, именно тогда он достиг самого дна и многолетнее падение наконец завершилось. Он объединился с человеком по имени Герберт Йейтс, старожилом, который провел на Аляске три года. Они прошли уже тридцать миль вверх по ручью Форти-Майл, когда Кларенс, шедший позади Йейтса на расстоянии примерно двадцати футов, поскользнулся на плоском речном валуне. Он ударился плечом и свалился прямо в ручей. Долгое время он видел только одну синеву с редкими белыми проблесками облаков. Он позвал Йейтса. Ответа не было. Позвал еще раз. Крикнул:

– Черт бы тебя побрал, Йейтс, я знаю, что ты меня слышишь!

Они не были друзьями или хотя бы приятелями, и только мысль о том, как его имя будут валять в грязи за каждым столом в салуне Макфи, заставила Йейтса медленно развернуться и подойти к тому месту, где насквозь промокший Кларенс с трудом заставил себя сесть.

– Сломал чего? – буркнул Йейтс.

Нет, Кларенс не чувствовал перелома, но с левым плечом явно что-то было не так. Честно говоря, вся рука ни черта не желала двигаться. Они развели костер, и Кларенс сел так близко к огню, что одежда его едва не дымилась. А через несколько минут Йейтс заявил, что разрывает их партнерство. Он был достаточно наблюдателен, чтобы понять, что идти-то Кларенс вполне может, а вот копать – нет.

– Ладно, – ответил Кларенс.

Йейтс, помолчав, сказал:

– Когда проживешь здесь подольше, поймешь, как важно не упустить летние месяцы.

– Ладно, – повторил Кларенс, – я же сказал «ладно». Я не просил ничего объяснять.

Медлительный, долговязый Йейтс устало поднялся и пробормотал дежурные слова прощания. Когда их уже разделяло несколько десятков деревьев, разрезавших воздух костлявыми ветками, Кларенс приставил здоровую руку ко рту. Неожиданно прорвавшимся яростным, громким голосом он запел: «Как жаль, что ты уходишь, как жаль, что ты уходишь, плевать, вернешься или нет, но жаль, что ты уходишь». Йейтс обернулся и посмотрел на человека, которого только что бросил. С дерева взлетела стайка переполошенных кукш. «Как жаль, что ты уходишь! Эх! Как жаль, что ты уходишь! Эх!» Когда Йейтс и в самом деле ушел, вконец обессилевший Кларенс подумал, успокаивая себя: он считает, что я сбрендил, и скорее втиснется между медведицей и медвежатами, чем снова встанет у меня на пути.

Когда спустя несколько дней, пугающе мало продвинувшись в сторону лагеря, он лежал на спине, закрыв лицо шляпой, вдруг послышались крики. Кларенс двинулся на голоса и увидел прелюбопытное зрелище. Их были десятки, они рассыпались по обоим берегам и, взявшись за две веревки, с силой тянули лодку по почти высохшему руслу. Лица у всех были разлинованы широкими черными полосами, защищавшими от солнечных ожогов. Индейские рубахи и обувь странно сочетались с европейскими штанами. В их движениях сквозили выносливость, сила и независимость. В лодке за рулем стоял белый мужчина. Кларенс окликнул его, и тот сообщил, что они направляются в лощину Франклина.

– Я бы хотел пойти с вами, – сказал Кларенс.

– Тогда кидай свои вещи, – ответил тот, – найди себе место у веревки, и я заплачу тебе доллар.

Мужчина прищурился. Он счел свои слова остроумной шуткой. Но Кларенсу куда проще было тянуть веревку, перекинув ее через здоровое плечо, чем тащить рюкзак, и ему казалось (хотя, возможно, он и ошибался), что этот человек – его звали Финн – не даст ему умереть с голоду. Поэтому он кинул рюкзак в лодку. Но индейцы приняли его весьма неохотно, по какой-то непонятной причине присутствие Кларенса оскорбляло их. Без отдыха они преодолели семь миль. Работа была тяжелая. Ноги вязли в грязи, лодка сопротивлялась, что твоя стельная корова, застрявшая в песке. Однако Кларенс только смеялся, когда Финн щелкал кнутом и обзывал их ленивыми ослами – всех, включая Кларенса.

Но именно тогда в сознании его случилась важная перемена. Он понял, что свободен, ведь упасть ниже невозможно. Понял он и кое-что еще: ему не место рядом с этими разрисованными людьми. И что надо отсюда выбираться, и лучше сделать это весело. Он откашлялся и запел. После очередного короткого перерыва он обвязал конец веревки вокруг бедер. Потянул. Закричал, когда веревка сдавила все его органы. Снова потянул. Снова закричал. Индейцы перестали глазеть на него и уставились друг на друга. Они произносили слово, звучавшее примерно как «шукади» или «шукди» и означавшее, несомненно, только одно – «сумасшедший».

3

Мягко светило вечернее солнце. Ветер наконец стих. Якорь подняли, корабль тронулся с места, и все были этому рады. Судно подползло к пристани, «Орланту» пришвартовали. Толпа встречающих была так неистова и многолюдна, что группе Берри пришлось, пряча лица, едва ли не бежать к ожидавшему их экипажу. Дилейни был только рад помочь – одной рукой он держал Кларенса за плечо, другой расталкивал почитателей:

– Посторонитесь! Вы же его задушите! Ну же, люди, дайте человеку пройти!

Наконец они устроились в номере на седьмом этаже отеля «Палас». Сквозь эркерное окно лился солнечный свет. Элис не могла поверить, что они снова на континенте, что она в мгновение ока – теперь это ощущалось именно так – перенеслась с конца света в теплое сердце цивилизации. Пол под ногами не качался. Кресла не дрожали. За дверью слышались крики коридорных. На улице прочные колеса растирали грязь по каменной мостовой. Что это за страна? Все выглядело необычным, стремительным, мощным, огромным. Это была совсем не та Америка, из которой она уехала.

В роскошной гостиной, выдержанной в темно-красных и золотых тонах, Кларенс, все еще не придя в себя, вернулся к рассказу. Элис и Этель, устроившись за столом, принялись за письма, которые им нужно было отправить.

– У разумного человека путешествия на север на этом бы и закончились, – продолжил с того места, на котором остановился, Кларенс. – Когда я вернулся в Сельму в начале девяносто шестого, мое положение оказалось даже хуже, чем прежде. Я был беден как церковная мышь. Я даже не застолбил себе участок. Но в том-то и фокус, парень. Как я уже сказал, мне нечего было терять, и благодаря этому мое отношение к жизни изменилось. Я готов был на любой риск. У меня снова появились амбиции. И весной того года мне хватило наглости попросить самую красивую девушку в Сельме стать моей женой, и просто чудо, что она ответила «да».

– А второе чудо, – сказала Этель, не отрывая глаз от письма, – что она согласилась в медовый месяц поехать с тобой на Аляску.

– Это мы уже подходим к тому лету, когда Кармак нашел золото? – уточнил Дилейни. – К первому большому открытию?

– Именно так. Мы с Этель уже находились в Форти-Майл. Но я был идиотом. Я был прямо там, но не додумался застолбить ни один из участков на Бонанзе. Если бы не моя жена, у нас бы не было и сорок первого.

Этель тихонько рассмеялась. С благодарностью взглянув на нее, Кларенс сказал:

– Добавьте это к вашему списку ингредиентов. Первый – слепая удача. Второй – настойчивость и упорство. Третий – ранние неудачи. Четвертый – женись на девушке, которая гораздо умнее тебя.

4

В марте девяносто шестого Кларенс и Этель поженились и уехали из Сельмы в экипаже с развевающимися желтыми лентами. Корабль доставил их в Дайи. Там они присоединились к группе, направлявшейся на север, добрались до места, которое теперь называлось Шип-Кэмп, а затем – они врубались в снег ледорубами и топорами, а Этель, непобедимая Этель, была в платье и на каблуках, и все мужчины глазели на нее разинув рты – поднялись на три тысячи футов в небо и преодолели перевал Чилкут. Оказавшись в Форти-Майл, пара поселилась в старой, покосившейся, продуваемой всеми ветрами хижине, брошенной ее владельцем. В хижине не было окон, пол земляной, трубой служила дыра в потолке, единственным украшением – пара сломанных снегоступов, висевших на стене, а из мебели был только топчан из плохо отесанных бревен, который Этель покрыла сосновым лапником и шкурами, чтобы он хоть немного походил на кровать. Тем летом Кларенс бессчетное количество раз отправлялся на поиски золота, оставляя Этель хлопотать по дому, но, несмотря на их отчаянные усилия, хижина так и оставалась развалиной, как бы Этель ни подпирала камин и стены, а самое главное – Кларенс неизменно возвращался с безрадостными новостями. К августу у них кончились деньги, подаренные на свадьбу, и то немногое, что скопил Кларенс, когда предыдущей весной работал на своего отца. Тогда Кларенс пошел буфетчиком в салун Макфи – в то время единственный салун в округе.

И случилось так, что именно он стоял за стойкой в ту памятную ночь, когда скандально известный Джордж Кармак вернулся с ручьев. Эта ночь оказалась исторической. Нагруженный тюками, замерзший Кармак ввалился в дверь и объявил:

– Парни, свершилось! На Заячьем ручье есть золото! Я застолбил первый участок. Если вы будете так любезны надеть куртки и пойти со мной, я приведу вас к месту, где каждый сможет заявить права на свое состояние.

Учитывая, что одним из множества прозвищ Кармака было Обманщик Джордж, в ответ его, разумеется, только высмеяли. Но смех затих, когда Кармак достал из нагрудного кармана гильзу от винчестера и опрокинул ее на стойку. Из гильзы посыпался ярко-желтый песок. Кларенс никогда не забудет этого зрелища. Крошечные самородки, продолговатые и плоские, точно ноготки младенца, нельзя было спутать ни с чем. Настроение изменилось. Те, кто только что издевался над Кармаком, стали будто невзначай снимать куртки с крюков. Сначала вышли трое. Потом еще восемь человек.

Кларенс отчаянно рвался за ними, но группа упрямых ирландцев все отказывалась выйти из-за стола, и он не мог их оставить в салуне одних. И тут один из ирландцев подошел к нему и, наклонившись, сказал:

– Стоящих парней вроде нас с тобой бреднями Кармака не проймешь, да, приятель?

Только в четыре утра Кларенс наконец вырвался на свободу. Когда, вернувшись в хижину, он рассказал обо всем Этель, та пришла в ужас.

– Ох, Кларенс, – воскликнула она, – а если правда?

Она кинулась собирать ему рюкзак, а он сидел на топчане, обхватив голову руками. И понять его было можно: он слишком припозднился. Когда он добрался до ручья, все участки вокруг первого были разобраны, причем, не считая второго и треть его, которые застолбили родственники жены Кармака из племени тагиш, все они достались мужчинам из салуна. Ему пришлось пройти вверх по ручью мимо по меньшей мере трех десятков знакомых лиц, прежде чем показался первый свободный участок. Он вбил колышки в глину, но сердце сжала тревога, он был уверен – и время показало, что он был прав, – что сорок первый участок на Бонанзе ничего не стоит.

– Мне бы следовало снова сдаться. – Глаза у Кларенса блестели: рассказывая, он проживал все заново. – Сколько раз мир должен сказать человеку, что тот отпетый неудачник, чтобы он наконец поверил? Но я уперся. Вернулся в Форти-Майл, оформил купчую на сорок первый и продолжил работать в салуне. Я был так на себя зол, что хотел умереть. Но тут, – его захватила история собственной жизни, – все снова перевернулось с ног на голову. Я вышел на работу и во второй судьбоносный для меня день – день, когда австрийский старатель по имени Антон Штандер ввалился в салун и рухнул на табурет перед стойкой.

Этот австрияк только что застолбил первый участок на многообещающем ручейке, ответвлении реки Бонанзы. Но тем не менее, объяснил Кларенс, мистер Антон Штандер пребывал в катастрофическом положении. Во-первых, у него иссякли запасы провианта. Во-вторых, у него не было зимней экипировки. В-третьих, ему попросту нечем было копать землю. Он нашел золото, прорывая тоннели в берегах ручья камнями и голыми руками, но глубже, туда, где залегало настоящее богатство, так было не добраться. В-четвертых, у него не было кредита в снабженческой компании «Аляска» – единственном поставщике снаряжения в тех местах. Как он сам сказал Кларенсу, опрокидывая очередной стакан спустя несколько мгновений после предыдущего и вытирая сальную бороду, ситуация безвыходная. Он не знал, что делать дальше. И тут Кларенс вдруг встрепенулся, будто очнувшись от долгого сна. Он пристально посмотрел на Антона Штандера, глаза у которого сверкали не истовым блеском, и осознал, что этот человек – сумасшедший. Куда более сумасшедший, чем сам Кларенс, но, возможно, в этом и заключался секрет его успеха. Если бы Кларенс оказался на его месте, что бы он сделал? Если бы сверху давило железное небо, в животе урчало от голода, в мешке с провизией остались только крошки и не было никаких гарантий, что работа окупится? Сам-то он даже не начал копать шурф на сорок первом участке на Бонанзе, полагая, что заслуживает участка получше. Зато сейчас, подумал он, появился шанс отыграться. И он дрожащим голосом объявил Штандеру, что – вот так совпадение – у него есть решение всех его проблем, причем по самой поразительной из возможных причин. Год назад один из его предыдущих партнеров-рудокопов, некто по фамилии Йейтс, бежал из этих краев, не оплатив долги. Кларенс чувствовал, что несет за бывшего партнера некоторую ответственность, и почему-то, словно в отместку за его свинство, оплатил некоторые из не самых крупных счетов. К великому удивлению Кларенса, за этот жест снабженческая компания «Аляска» предоставила ему неограниченный кредит. И поэтому, заключил Кларенс, едва сдерживая возбуждение, он может обеспечить Штандеру снаряжение не только на ближайшее время, но и на любой срок. Итог – великолепный итог, изменивший всю его жизнь, – был таков: Кларенс обменял еду, инструменты, а также половину своей доли на сорок первом участке на Бонанзе на половину доли Штандера на его ручейке.

– Это была самая выгодная сделка из всех, что когда-либо заключались в Клондайке, – сказал Кларенс внимательно слушавшему Дилейни, – не считая, конечно, первых сделок с индейцами. – Он вздохнул, вытянул ноги и окинул взглядом роскошную гостиную. – Каждый раз, когда я возвращаюсь домой, я не могу понять, как мне удалось выбраться из того богом забытого места живым. Я вспоминаю свою жизнь и думаю: господи, ведь это настоящее чудо. Вы слышали о лавине весной, в Вербное воскресенье? Семьдесят человек в мгновение ока навсегда исчезли под снегом. Мы тоже там были. Мы уже собрали палатки и сложили вещи. Если бы мы, как намеревались, отправились на перевал, то были бы заживо погребены на Чилкуте, и…

Внезапно он запнулся, не договорив. Этель, видя замешательство мужа, пришла на помощь.

– Если вы не против, – сказала она, – я бы попросила принести нам ужин.

Дилейни помолчал и, не дождавшись приглашения, улыбнулся и стал собираться на выход.

– Полагаю, вы не согласитесь еще раз принять меня завтра? Уточнить кое-какие детали.

– Я не старая дева и дневников не веду, – ответил Кларенс. – Я не смогу вам сказать, что ел на завтрак пятого марта.

– Ну а все-таки?

– Если вам это так важно, юноша, запишите все свои вопросы и просуньте мне под дверь. Я постараюсь на все ответить и отправлю ответы вам в контору.

5

Наконец дверь за Дилейни закрылась. Настроение в комнате изменилось. Разговор с репортером на время потеснил уныние, но теперь оно возвращалось. Кларенсу больше не хотелось говорить. Он стоял у окна, глядя на теснящиеся здания и сверкающий белым и синим океан. Каждый дюйм отеля «Палас» был создан для удовольствия людей вроде Кларенса, но его удовольствие продлилось недолго. Элис пристально за ним наблюдала. Они покинули Клондайк, прибыли в Калифорнию, но мыслями Кларенс все еще был на приисках, какая-то тревога никак его не отпускала.

Он повернулся, блуждающий взгляд остановился на столе, заваленном почтой. Кларенс подошел и принялся рыться в бумагах – будто пробирался через снежные заносы.

Молчание нарушила Этель:

– Кто пишет?

– Сотня придурков, которые вообразили, что я стану им помогать. – Кларенс взял один из конвертов. – И еще тут письмо от Генри.

– Он к категории придурков не относится? – съязвила Элис.

– Ты бы сначала вышла за него замуж, а потом уж начинала над ним смеяться.

– Это ведь Генри, – сказала Этель, защищая сестру. – Ему нравится, когда над ним подшучивают. Это одна из причин, почему они так друг другу подходят.

Женщины дали Кларенсу время прочитать письмо.

– Надеюсь, у него все в порядке, – осторожно сказала Элис.

– Как всегда, – ответил Кларенс, складывая письмо.

– Какие-нибудь новости есть? – поинтересовалась Этель.

– Да, новости есть. Генри, Ренонкур и Пратт разговаривали с полицией. Та собрала показания свидетелей и заключила, что это была самооборона и я застрелил Джима случайно.

– Как хорошо! – воскликнула Этель. – Я не сомневалась, что так и будет, но все-таки какое облегчение.

– К несчастью, Джейн они искать не перестанут, хотя я их об этом просил.

– Мне жаль ее, – сказала Этель. – Смерть брата – достаточное наказание за воровство.

Элис чувствовала на себе взгляд Кларенса.

– Да, – кивнула она, – лучше бы они оставили ее в покое.

Лицо Кларенса дернулось, но он промолчал.

Ужин заказали в номер, однако Кларенс сказал, что не сможет заснуть, если не прогуляется – хотя бы до мужской гостиной на первом этаже. Через несколько часов он вернулся, принеся запахи дыма, жареного мяса и чего-то пряного – какой-то восточной специи, которыми славилась местная кухня. Он принес вечернюю почту. Наверху стопки лежал развернутый, густо исписанный листок, и Кларенс помахал им, обращаясь к жене:

– От семьи. Вы написали письма одновременно. Па с Фрэнком и Нелли едут сюда.

– Это еще зачем? – удивилась Этель.

– Чтобы встретить «Орланту». Что ты написала им в Кетчикане?

– Чтобы они оставались в Сельме. И что мы приедем, как только получим деньги в монетном дворе.

– Ну что ж.

– Зря они поторопились, – сказала Этель. – А твоя мать и Кора тоже приедут?

– Нет, только эти трое. Полагаю, они рассчитывают на комнату.

Кларенс сел, а Этель, наоборот, поднялась на ноги:

– Если бы я и так уже не устала до смерти, это известие точно бы меня добило. – Она рассмеялась. – Пойду спать.

Лицо Кларенса затуманилось. Этель этого не заметила, иначе наверняка вернулась бы в кресло.

– Погоди, – Кларенс расправил письмо, – это еще не все. Они уже прикидывают, как потратить наши деньги. Фрэнк считает, что надо вложиться в нефть.

– Они что, шутят?

– Нет, они не шутят. Шутит у нас только Генри.

– Теперь я обессилела окончательно. Давай оставим это на завтра. Спокойной ночи, милый. Элис, дорогая, спокойной ночи.

Кларенс, как верный пес, не спускающий глаз с хозяйки, смотрел вслед жене, пока за ней не закрылась дверь спальни. Тогда он взял номер «Кроникл», оставленный Дилейни, перевернул страницу и хмыкнул. Когда так делал Пойе, надо было спросить у него, чтó он читает, но Кларенс, как Элис успела понять за те месяцы, что они прожили вместе, не имел привычки начинать разговор. Напротив, услышав заданный из вежливости вопрос, он либо раздражался, что его оторвали от чтения, либо удивлялся, обнаружив, что он в комнате не один.

Он отложил газету и подошел к бару. Зазвенели бутылки, в оранжевом свете лампы блеснуло стекло.

– Здорово было снова послушать твои истории, – осторожно заговорила Элис. Нейтральное замечание: она хотела узнать его настроение.

– Наверняка они давно тебе надоели, – возразил он.

– Они каждый раз звучат по-новому.

– Почему? Я просто пересказываю факты. Ничего не меняю.

– Я имею в виду, что меняется моя жизнь, меняюсь я, вот и воспринимаю их по-другому.

Кларенс был подавлен. Его раздражала собственная нервозность. Он поднял бутылку бренди:

– Хочешь?

Элис показала пальцами:

– Разве что самую чуточку.

– Веди себя прилично.

Он снова упал в кресло, не спуская глаз с Элис. Она мелкими глотками, морщась, пила бренди, ей вдруг вспомнился лимонный сок, которым в Сельме соседи-швейцарцы брызгали себе в глаза. Раз щиплет, говорили они, значит, полезно.

Кларенс скрутил газету в трубочку и принялся катать ее по колену. Уголки его рта печально опустились.

– Наверное, трудно давать интервью, – сказала Элис. – Когда все время думаешь о Джиме.

Ответа не последовало.

– Мне понравился мистер Дилейни.

– Понравился? У меня в ушах до сих пор его восторженный голос, никак не могу от него избавиться.

– Кларенс, тебя что-то беспокоит. – Элис опустила бокал. – Не только Джим. Что-то успело случиться после. Что-то расстроило тебя уже на «Орланте».

Она не стала упоминать конверт, который он носил с собой. На корабле она подумала, что, возможно, он не рассказывает о проблемах с полицией. Но из письма Генри стало ясно, что полиция тут ни при чем.

Кларенс уставился в стену, будто это стена к нему обращалась. Он так долго молчал, что Элис уже отчаялась получить ответ и готова была смириться с тем, что тайна останется тайной. И вдруг он произнес слова, от которых у нее внутри все похолодело:

– Кажется, я совершил ошибку.

6

Эта фраза так ее потрясла, что на мгновение ей показалось, будто весь мир перевернулся с ног на голову. Элис подумала, что не сможет снова вернуться к реальности.

– Скажи, если я могу чем-то помочь.

Кларенс фыркнул:

– Думаешь, это тебя касается?

Элис оставила его фырканье без внимания.

– Нет. Просто говорю, что готова выслушать.

Его лицо исказило какое-то горестное выражение, но это было хорошо – это был шаг в нужную сторону. Горе лучше, чем раздражение. Возможно, он даже более скрытен, чем она полагала. Хотя, возможно, и не по своей воле. Ведь к кому Кларенс мог обратиться? К родителям? К братьям? К Этель? Он слишком уважал свою жену, слишком ценил ее доброе отношение, чтобы вываливать на нее свои проблемы. И сейчас, именно из-за своей доброты, Этель была бесполезной. Конверт так и не покинул карман Кларенса. Выглядывающий белый уголок будто насмехался над Элис.

– Странно, что вести от Генри тебя не успокоили, – сказала она, надеясь подстегнуть Кларенса. – Власти сошлись на самообороне, тебя никто ни в чем не обвиняет.

Кларенс достал трубку.

– И тем не менее, как ты прекрасно знаешь, это еще не конец.

– Почему?

– Потому что остается Джейн.

У Элис сжалось сердце. Она ждала. Наконец решила, что молчание затянулось.

– Еще что-нибудь скажешь?

– А ты хочешь что-то услышать?

– Конечно. – Решительный ответ. – Вряд ли после того, что с нами случилось, меня можно удивить.

– Джейн пришла ко мне после гибели Джима.

– Джейн пришла к тебе после гибели Джима?

Элис прочувствовала каждое слово. Представила Джейн: вытянутое лицо, бесстрастный взгляд. Какой же Кларенс дурак. Между смертью Джима и их отъездом прошло всего несколько дней, нельзя было ни на секунду оставлять его без присмотра.

– Просила денег?

Кларенс не ответил.

– Или грозила отомстить за смерть Джима? Если ты от нее откупился, я тебя не виню. Сколько ты ей дал? Пятьсот долларов? – Она говорила с напускной бодростью, намеренно назвала незначительную для Кларенса сумму, понимая, что это его заденет. – Что значат пятьсот долларов, если они обеспечат тебе спокойствие?

Он по-прежнему молчал, пристально на нее глядя. И тут Элис сорвалась. Ярмо соскочило, высвобождая ярость.

– Как бы я хотела вернуться в прошлое и отправить ее на айсберге плыть по фьорду! Господи, Кларенс! Как тебя угораздило спутаться с этой женщиной?

К ее удивлению, этот вопрос ему понравился. Казалось, он углядел в нем некую поддержку. И правда, как его угораздило спутаться с этой женщиной? Как вообще происходит что бы то ни было? Дело в том, заговорил Кларенс, что он знает Джейн много лет – с самого первого путешествия на север в девяносто пятом, когда он был холост и жил бобылем в Форти-Майл. Он думал, что это откровение ее поразит, но нет – он тут же вспомнил, что Элис уже слышала об этом от Штандера. Кларенс продолжал говорить, и его все больше охватывало возбуждение, граничащее с восторгом. Рикки Дилейни открыл шлюзы, и наружу рвалась история, которую Кларенсу давно хотелось кому-нибудь рассказать.

– Это было после того случая с Йейтсом, – начал он. – После того, как я опустился так низко, что тащил лодку вместе с индейцами под надзором погонщика Финна. Когда я приполз назад в Форти-Майл, то едва мог передвигать ноги, но меня переполняла решимость. Тогда в лагере все было по-другому. Там жили не только семьдесят белых мужчин, но и дюжина местных женщин. Мы называли их «экономками», и они селились с теми, у кого побольше провианта. Наверное, многие пережили зиму только благодаря этим женщинам, которые умели чинить одежду и обувь, а иногда, когда охота шла туго, какой-нибудь из их братьев выходил из леса и становился проводником. Так вот, одной из тех женщин была Джейн. Да-да, Джейн. Она тогда жила с парнем по фамилии Фицуильям.

И вот однажды, продолжал Кларенс, они вдвоем с этим Фицуильямом отправились разведывать золото. Рассудили, что все, кто до сих пор не смог найти поблизости богатую жилу, просто не умели искать. Никто не желал копать глубже пяти-шести футов, а ведь коренная порода, под которой и таятся сокровища, залегает футах на двенадцати. В последний день своей вылазки они находились примерно в двадцати милях от города – как обычно, выбрали место, привязали собак, взяли лопаты и пошли искать, где бы попытать счастья. Они раскопали на четыре фута и внезапно поняли: что-то не так. Кларенс стоял в яме, под ногами у него догорал костер, размягчавший землю, как вдруг Фицуильям нарочито беспечным тоном, не вязавшимся с серьезностью слов, произнес:

– Я уже больше часа не слышу собак.

На мгновение оба застыли. Ни один не хотел строить догадки, словно если они просто проигнорируют то, что предвещало катастрофу, волшебным образом все исправится.

Но волшебства не произошло, реальность оказалась даже хуже, чем они опасались. Когда они вернулись к палатке, оказалось, что четыре собаки исчезли, а две оставшиеся опустошают разодранную в клочья палатку. Фицуильям набросился на одну из собак, Кларенсу удалось зажать другую между ног, и он принялся лупить ее кулаками. Пес вырвался и убежал. Кларенса трясло, но Фицуильяму удалось взять себя в руки. Срывая злость на животных, они лишь попусту растратили силы, сказал он. Теперь у них нет ни еды, ни укрытия, тащить сани некому, но необходимо добраться до Форти-Майл, пока холод их не прикончил.

По крайней мере, у них оставались снегоступы. Нацепив их, они отправились в путь. У Фицуильяма было больше опыта, и ему то и дело приходилось останавливаться и ждать Кларенса. Когда Кларенс его догонял, Фицуильям каждый раз говорил: «У тебя лицо заледенело», а Кларенс молчал, потому что просто не мог пошевелить губами. На последнем участке пути, когда они уже шли по замерзшему руслу реки, Кларенс почувствовал, что с жизнью пора прощаться. Он отчетливо помнил, как в голову пришла мысль: если я умру, больше не придется никуда тащиться, освобожусь от проклятых снегоступов. Он уже почти потерял Фицуильяма из виду, когда они наконец добрались до знакомого утоптанного поворота. Форти-Майл. Они не сказали друг другу ни слова, просто доплелись до беспорядочно разбросанных хижин и лачуг и из последних сил побрели к салуну Макфи.

– Шаривари! – вдруг обрушилось на них со всех сторон, когда они ввалились в теплое помещение. Не меньше дюжины мужчин повскакали со стульев и ринулись к ним, как последний порыв злого ветра. – Шаривари! Вот он, Фицуильям, наш парень!

Сначала Кларенс растерялся. «Шаривари» означало форму наказания: если кто-нибудь нарушал священное правило – например, не делился излишками мяса или говорил, что голодает, а сам прятал продукты, – толпа окружала его дом и что было сил колотила в двери и окна. Но вскоре все стало ясно. На этот раз преступление касалось женщины. Оказалось, что, пока их не было, человек по имени Кэм Кронистер выманил Джейн из хижины Фицуильяма и увел к себе. Все ждали, когда Фицуильям вернется, и теперь рассчитывали, что тот оттолкнет стакан, отряхнет перчатки и, возглавив толпу, отправится отвоевывать свою женщину. Фицуильям, красный от холода и всеобщего внимания, согласился. Милю назад он едва не умер, но одна минута в тепле – и он уже снова полон жизни. Кларенс посмотрел на Макфи и постарался выдавить из себя хоть слово, но губы по-прежнему не шевелились, и Макфи его опередил.

– Кларенс, – тихо сказал он, – у тебя все лицо в волдырях.

– Шаривари! – заорал Фицуильям, с грохотом опуская пустой стакан. – Пусть каждый возьмет по горшку и ложке, встречаемся у Кронистера под дверью!

Кларенс коснулся распухшими пальцами носа, осторожно ощупал щеки. На левой была впадина, грубая и жесткая, как кусок мяса мертвого животного. В салуне никого не осталось. Не обращая внимания на протесты Макфи, он пошел за остальными. Сапоги неуверенно нащупывали колею в снегу, колени дрожали. Что он с собой сделал? Он почувствовал прилив нежности к своему несчастному, замученному телу. Сегодня он отнесется к нему с любовью. Напоит его чаем, накормит беконом и персиками из последней банки. Кинет в печку побольше поленьев.

Толпа бесшумно, если не считать смешков, окружила лачугу Кронистера. Фицуильям, разгибая пальцы, вел отсчет: раз, два, три! На счет «три» морозная тишина словно взорвалась, все принялись колотить по горшкам и распевать «Вернись скорее, крошка» – песню успели выбрать еще в салуне. Затем группа мужчин столпилась у мутного куска льда, служившего окном.

– Смотрите, смотрите! Она там голая! Смотрите, задницу видно!

Пятеро рослых мужчин выбили дверь и вскоре вышли об ратно в снежный туман, неся на плечах бурно возмущавшегося, полуодетого Кронистера.

– К Макфи! – заорал Фицуильям, указывая направление.

Когда они проходили мимо Кларенса, Фицуильям крикнул ему:

– Я думал, что устраиваю эту бучу, чтобы ее вернуть, а теперь готов устроить еще одну, лишь бы поскорей от нее избавиться!

Толпа, гомоня, прошла мимо, и Кларенс остался один. Он заглянул в окно. Потом, осмелев, обошел хижину кругом. Дверь так и осталась открытой. Он зашел внутрь, в тепло дома, – и разглядел ее всю. Длинные ноги. Прямая спина. Низкие, заостренные груди. Она что-то искала среди простыней – одежду, – но искала не спеша, будто специально наказывала себя холодом. В выражении ее лица Кларенс увидел нечто знакомое – смятение человека, оказавшегося не на своем месте. Он тоже от безысходности прибился к орде этих жестоких, безрассудных людей, хотя в глубине души знал, что он не один из них.

Тогда, даже не узнав ее имени, он сразу почувствовал, что они с Джейн родственные души. Оба были повержены, оба обладали умом, который предпочитали скрывать. Он оттянул шарф, чтобы что-то сказать, но изо рта вылетело лишь маленькое облачко арктической пустоты. Джейн почувствовала, что за ней наблюдают. Стремительное движение – и вот она уже закуталась в шубу.

Ей некуда было идти. Тогда он – неуклюже, невнятно – предложил ей провести ночь у него в хижине. Обычно он не имел дела с женщинами, но в тот день избежал смерти и был полон желания жить, а кроме того, – это он осознал позже, – возможно, смелости ему придало обмороженное лицо. Если бы она отказала, это можно было бы объяснить его тогдашним уродством. Но она не отказала. Она выпрямилась, расправила плечи и приняла его предложение – спокойно и в то же время несколько кокетливо, как благородная дама принимает приглашение на обед. Потом взяла силок для кроликов, мешок вонючей сушеной рыбы и сунула в расшитую бисером сумку.

Они прожили вместе месяц. Спокойно и счастливо. Фицуиль яму, как и Кронистеру, она была не нужна, а остальные не обратили на перемену никакого внимания. Кларенс был беден, потому вполне естественно, что ему доставались чужие объедки.

7

Кларенс заново раскурил трубку и выпустил дым в бордово-золотые обои. Он умолк. Если ему и было что еще рассказать, он, похоже, довольствовался тем, что повторял это про себя.

– Видела бы ты со стороны, как сейчас на меня смотришь, – сказал Кларенс. – Глаза как бусины.

– Я думала, что меня уже ничто не удивит, но я ошибалась. Не знала, что Джейн такая.

Не знала, что ты такой, добавила она мысленно.

– Она умело это скрывала. К тому же ты так ее невзлюбила, что не воспринимала всерьез. Тебе и в голову прийти не могло, что она способна подняться с самого дна и превратиться во вполне благопристойную девушку.

Элис взяла шитье, которое Этель оставила на кресле, – коленкоровое платье с отпоротым и наполовину подшитым заново краем подола (на Аляске пришлось укоротить юбку, чтобы ходить по снегу). Вот этим и пользуется религия, подумала Элис, наслаждением от исповеди. По коленкору шел свежий шов, кроваво-красная линия. Элис продолжила работу, хотя отлично знала, что отнимает ее у Этель. Не имеет значения, беден ты или богат, каждый хочет занять чем-то руки.

– Ты привел Джейн в наш дом. Я тебя не понимаю.

– Я еще не все рассказал.

– Оскорблению, которое ты нанес моей сестре, не может быть оправдания. Это неслыханно.

– Я ни разу не обошелся с Этель дурно. Я бы не стал рисковать ее благополучием ради Джейн.

– Да что ты говоришь? И где была Джейн в ту ночь, когда вы поймали Джима?

– Ах, это. – Он потер подлокотник. Новая волна гнетущей тоски.

– Ты снова думаешь о Джиме. Кларенс, власти признали, что ты невиновен. Вот бы ты сам тоже это признал.

– Ты не видела, как пуля пробила ему голову. – Глаза наполнились слезами, пальцы потянулись к вискам, оттянули кожу.

– Ты дал Джейн уйти? – спросила Элис, не поднимая глаз. Серебряная иголка молнией мелькала по ткани. – Ты нашел ее в лесу и никому не сказал?

– А если и так?

– Это придало ей храбрости. Уверенности в себе. Если ты готов был ей помогать, зная, что она тебя ограбила, даже когда Джим был еще жив, теперь ты уж точно пойдешь на все.

– У нее была непростая жизнь.

– У многих была непростая жизнь. У наших собственных семей, благослови их Господь, жизнь была совсем не простой. Достойные люди не прикрываются непростой жизнью, чтобы хватать все, что им приглянется.

Он побледнел. Глаза его встретились с ее глазами – несомненно, все так же напоминающими бусины. Казалось, усталость берет над ним верх, он обмяк, ссутулился, лишь цепкий ирландский взгляд был все так же полон подозрительности – прищуренные глаза превратились в щелочки. Он спросил, как когда-то в Клондайке:

– Чего именно ты добиваешься?

Лампа мигнула и потухла. Сейчас связь между ними была интимнее, чем между двумя сплетенными телами в постели. Элис встала и не спеша снова зажгла фитиль. Лампа была красивая: белый фарфоровый абажур, по краю маленькие подвес ки зеленого стекла, сиявшие в свете пламени.

– Я хочу знать, что произошло с Джейн в ту ночь, когда умер Джим.

– А-а.

– Ты отпустил ее или нет?

– Кто я такой, чтобы что-то делать или не делать?

По-настоящему богатые люди нередко говорят вот таким страдальческим тоном. Им нравится делать вид, что они беспомощны, что другие переоценивают масштаб их власти.

– Она мне нравилась, – сказал Кларенс, – врать не стану. Я не стыжусь того, что я мужчина. И не стыжусь всего, что из этого следует.

– Странно, что я сразу не догадалась. В смысле, о твоих чувствах. – Легкие, едва заметные звуки, словно хлопанье невидимых крылышек, – ее собственные маленькие обманы. – Обычно я сразу замечаю даже самые ничтожные… не знаю, как это назвать… самые ничтожные знаки. Понимаю, нравятся люди друг другу или нет. Есть ли у них общее прошлое. Так, значит, Этель…

– Она даже не догадывается. И я надеюсь, что ты ей не скажешь.

– Ты же знаешь, что не скажу.

– Знаю.

Он снова запыхтел трубкой. Если он решил делать вид, что они друзья, наперсники, она не станет ему мешать. К тому же он явно получал от этого удовольствие. Казалось, он каждую секунду себя подначивал: что еще он может ей рассказать?

– В этом мы с тобой похожи. Мы не готовы рисковать счастьем Этель. Ты уже знаешь, что я согласился – это я про вас с Генри – сделать вашего ребенка нашим наследником. Во время шторма твоя сестра только об этом и говорила.

– Мне повезло, что мы с Генри сошлись. Я была уверена, что Джейн собирается его увести.

– Мой брат никогда бы не женился на Джейн. Ни за что, – с отвращением произнес Кларенс, не замечая собственного лицемерия.

Элис представила, как он впервые увидел Джейн в той хижине в Форти-Майл. Он – обессиленный, полуживой, она – горячая, порочная, соблазнительная.

– Тебе же она нравилась.

– Я ведь уже сказал. У нее есть то, что нравится любому мужчине.

– Не забывай, я еще не замужем.

– Это еще что такое? – хмыкнул он. – Ты вдруг стала невинной малюткой?

8

Кларенс не думал, что после зимы девяносто пятого когда-нибудь увидит Джейн снова. Казалось, ему было важно, чтобы Элис это осознала. Весной девяносто шестого, продолжал он негромким, хриплым, но решительным голосом, он вернулся на Клондайк уже с Этель, и индейские девушки – копна бурых волос и бурые тряпки, – завидев их, тут же разбегались. Осенью они с Этель построили хижину и переехали на прииск. Каково же было его изумление, когда однажды утром он отправился к Антону Штандеру, постучал в дверь его хижины, та распахнулась и на пороге возникла Джейн.

– Привет, Сиджей, – спокойно сказала она.

– Какого черта ты здесь делаешь?

Она пожала плечами и посмотрела на него небрежно-лукавым взглядом.

– Я так понимаю, ты живешь в этой развалине? Неудивительно, учитывая твой вкус по части мужчин. Сначала Фицуильям, теперь Штандер. Широкоплечие и злобные.

– Тони заболел.

Возможно, она хотела объяснить, почему стояла у дверей с силком в руках и собиралась выходить. А возможно, повторяла слова, которыми напичкал ее Антон Штандер.

– Передай ему, что, может быть, полегчает, если пить меньше виски.

Она резко захлопнула дверь и стала подниматься по холму. Он двинулся следом. Она остановилась, чтобы поправить проволоку на силке, и Кларенс воспринял этот жест как еще одно пожатие плечами.

– Надеюсь, тебя он не спаивает. А то я донесу на вас обоих.

Она посмотрела на него с тем же дерзким видом, как в тот день, когда голая сидела в хижине Кэма Кронистера. Это был ее способ бросать миру вызов – даже когда было чего пугаться, эта женщина отказывалась испытывать страх. Он поборол соблазн влепить ей пощечину, чтобы стереть это дерзкое выражение, сдержался, но выбил силок у нее из рук.

Джейн выпрямилась. Гибкая, как молодое деревце. Можно было завязать ее в узел, и она бы не сломалась.

– Это участок Тони.

– Нет, мэм. Тут вы заблуждаетесь. Половина всего, что здесь есть, принадлежит мне.

– Неужели?

– Я здесь с женой, – продолжал Кларенс. – Если увидишь ее на участке, не смей попадаться ей на глаза.

– Мне что, и познакомиться с ней нельзя?

Он ответил как можно более властно:

– Не заставляй меня повторять.

Но это была напускная бравада. Стоило ему отвернуться от Джейн, как внутри что-то оборвалось. Он был жалок, напуган до ужаса. Его не волновало, что Джейн сошлась со Штандером, но он не хотел, чтобы она жила так близко к Этель. Что, если Джейн подкараулит Этель у колодца или у ручья и шепнет ей на ухо что-нибудь грязное и оскорбительное, просто забавы ради? И что хуже всего, начни он угрожать, это может только ее раззадорить и вызвать желание подлить масла в огонь. Штандер вряд ли знал о связи Кларенса и Джейн, но если бы что-то просочилось, если бы Джейн по неосторожности проболталась, неприятностей было бы не избежать. Штандер умом не блещет. Ему ничего не стоит начать болтать о холостяцком житье-бытье, не думая о том, что его может услышать кто угодно – например, милая женушка Кларенса. Тогда Этель была здоровой и сильной, на щеках у нее горел румянец, словно нарисованный широкой кистью. Первая белая женщина в Клондайке, за что все ее уважали, и больше других – собственный муж. В тот день он, запинаясь, сказал ей держаться подальше от хижины на шестом участке, сославшись на сомнительную репутацию Штандера. Но однажды он подошел к Этель, когда та писала письмо, а она, почувствовав, что он заглядывает ей через плечо, улыбнулась:

– Как видишь, о девушках я ничего не пишу.

– О каких девушках?

– Сегодня на ручьях объявились девушки из салуна Бетти Мэй. Наш дом они обошли стороной, знали, что тут живет жена. Наверное, поэтому ты их и не видел.

Какая странная гордость прозвучала тогда в ее голосе, вспоминал теперь Кларенс, она гордилась тем, что проститутки про явили к ней уважение. Ему казалось, что сердце у него вот-вот разорвется от любви.

– Но я за них беспокоюсь, – продолжала Этель. – Мне кажется, они пошли к Антону Штандеру. Разве его скво не разозлится и не выцарапает им глаза?

– Ты видела скво?

– Да. Правда, только издалека. Но решила, что это скво.

– Схожу-ка разузнаю.

– Ты что, нельзя же туда врываться, когда там такое! – всполошилась Этель.

– Ну тогда просто прогуляюсь по приискам. Вдруг надо спасти слепую танцовщицу, заплутавшую у ручья.

Ночь выдалась ясная, лунный свет заливал снежные просторы. В хижине из еловых бревен гудела жизнь. Окно светилось зеленым, оно было сделано из пяти пустых бутылок, поставленных в ряд, но казалось чем-то потусторонним – отблеск северного сияния. Каким стал бы мир без людей вроде Антона Штандера? Они ужасны, но без них не обойтись. Они невыносимы в быту, особенно если такой человек – твой сосед или деловой партнер, зато ночами Кларенс мог крепко спать, зная, что неподалеку живет Штандер. Зная, что если вдруг завоют собаки, то Штандер хотя бы из любопытства притопает от своего шестого участка к его четвертому. И если по пути ему встретится пьяный гуляка из Доусона с ножом в руке, или медведь-шатун, или обезумевший от спиртного индеец, он задушит его – и зверя, и человека – голыми руками, даже не вспомнив об опасности или законе.

В хижине Штандера явно веселились вовсю. Чем мог заниматься мужчина с индейской экономкой и четырьмя проститутками? Если бы его не ждала Этель, признался себе Кларенс, он бы не отказался зайти внутрь, чтобы увидеть это собственными глазами. Тени вновь и вновь мелькали за маленьким зеленым окном. Кларенс поднял ружье к звездам и выстрелил. Девушки закричали. Он выстрелил еще раз. Снова визг. На этом все кончилось. Он развернулся и зашагал домой к Этель, полагая, что вполне ясно обозначил свою позицию. Но оказалось, что следовало выразиться яснее. Веселье у Штандера продолжалось до самого утра.

К середине июня Кларенс промыл всю добытую породу на четвертом и пятом участках и, за вычетом издержек, мог отправиться домой, разбогатев как минимум на двести тысяч долларов. Ничего еще не было решено, но он был почти уверен, что Генри согласится приехать и пробыть тут до следующей весны, пока они с Этель будут в Калифорнии. Вещи собраны, по дорогам еще можно проехать. Кларенс попросил своего друга Эда Келлера – того, что потом женился на Дейзи, а тогда находился в Клондайке, – отвезти Этель в Доусон и вместе с ней ждать его там. Сам он собирался покончить с одним сугубо личным делом. Штандер уехал на большую землю, но по вечерам из его хижины по-прежнему шел дым, а в слякоти темнели маленькие следы.

Крыша хижины просела по центру, бревна начали подгнивать. Кларенс распахнул дверь ногой. Внутри воняло сушеной рыбой, в углу стояли вышитые бисером унты. Джейн была поразительно невосприимчива к дыму – заслонка печи наполовину задвинута, и в хижине стояла такая завеса, что Кларенс сразу зашелся в кашле. Джейн, по самое горло закутанная в меховую шубу, приподнялась на тюфяке, лежавшем прямо на полу. На лице ее было написано неприкрытое удивление.

Она предложила ему сесть; он сел.

И спросил:

– Как Штандер с тобой обращается? Хорошо?

Она пожала плечами. Под огромной шубой движение было почти незаметно.

– Не так хорошо, чтобы взять тебя с собой, да?

Она состроила гримасу отвращения, словно давая понять, что получила такое предложение, но отказалась.

– Я хочу, чтобы ты исчезла, – сказал Кларенс. – Через пару месяцев на прииски приедет зимовать мой холостой брат. Наша мать умрет на месте, если до нее дойдут слухи о том, что именно его здесь ждет.

Он достал из кармана мешочек с золотоносной породой и кинул его на топчан, мешочек упал на самый край. Джейн шагнула к Кларенсу. Она выпростала руку из-под шубы и коснулась его ладони. И, словно она произнесла заклинание, перед глазами у него возник Форти-Майл. Она снова была голой в окружении ухмыляющихся мужчин, а он стоял перед открытой дверью, обмороженный и потрясенный. Мешочек свалился на пол. Оба вздрогнули от стука. Кларенс отстранился, сделал три шага и поднял мешочек. Вложил его в руку Джейн. Она жадно сжала пальцы – так паук сжимает пойманную муху.

Переступая порог, Кларенс услышал, что куски породы с золотыми вкраплениями просыпались на пол. Он обернулся и увидел, как надежда и алчность мгновенно исчезают с ее лица.

– Этого мало, – спокойно сказала она. – Ты же знаешь, какие в Доусоне цены.

Он задохнулся от злости.

– А ты за словом в карман не лезешь. Больше я тебе ничего не дам. Не благодари.

Похоже, она все-таки была не лишена здравого смысла, потому что он не заметил ни движения, ни звука, но на следующий день она исчезла.

9

– Скажи мне, что на этом все закончилось, – произнесла Элис.

Кларенс пожал плечами.

– Если ты так старался не подпускать Джейн к Этель, зачем ты привел ее в свой дом?

– Я не хотел. Все вышло из-под контроля.

– Ты об этом жалеешь? Если честно?

– Разумеется. Все добро, которое я им сделал, все то хорошее, что я о них думал, – все это вышло мне боком. Как же наивно и глупо было считать, что золото воровал Фрэнк, а не Джим. И что случилось потом? Джим сделал неправильный вывод. Возможно, они с Джейн решили, будто я так давал понять, что им все позволено. Джим вообразил, что я слаб, и украл слишком много. А потом Джейн взяла самородки Этель, и это стало последней каплей. Они перешли черту. И даже когда я наконец понял, что это с самого начала был Джим, даже когда мы нашли его и арестовали, он все равно меня совсем не боялся, поэтому и полез за ружьем.

Он замолчал.

– Но почему все не закончилось в тот день, когда ты вы гнал Джейн из хижины Штандера? Я не понимаю.

– Все ты понимаешь. Из-за Джима.

10

Все вышло из-под контроля, повторил Кларенс. Он не знал, как от них избавиться. Сначала Джейн и Джим не раскрывали своих родственных отношений, а самому Кларенсу ни за что не пришло бы в голову связать девушку из прошлого с одним из проводников-носильщиков. Но когда этой весной они высадились в Дайи и из тумана, как привидение, выступил Джим, все изменилось.

– Нужен носильщик?

– Пока нет. Только на Чилкуте.

– Берри?

Кларенс оторвал взгляд от горизонта и посмотрел на индейца:

– Да.

– Вы меня не помните? Я нес ваши вещи через Чилкут в девяносто шестом.

– Точно. Тебя зовут Джим.

– Еще мне о вас говорила сестра.

– А кто твоя сестра?

– Джейн. Она говорила, что знает одного старателя по фамилии Берри. Я ответил, что тоже его знаю. Она сказала, что вы будете хорошо мне платить. Что у вас одни из лучших участков в Клондайке.

– Она тебе так сказала? Прелестно.

Трубка, которую Кларенс собирался выкурить по пути к берегу, – маленький подарок самому себе за нелегкие дни на море – опустилась в карман. Что ему было делать? Он не мог просто проигнорировать этого индейца. Им и правда был нужен носильщик, а найми он сейчас менее умелого парня, Джим воспринял бы это как оскорбление.

– Сколько ты просишь? – буркнул он.

– Не больше, чем вы можете заплатить.

К ним подошел незнакомец в кожаных ковбойских штанах, направлявшийся обратно к кораблю. Он похлопал Джима по плечу и сказал:

– Отличный парень. Клиент негодный, но отличный парень.

– Владелец салуна, – объяснил Джим. – Я не пью.

– Еще бы ты пил. Ладно, Джим. Похоже, сегодня тебе везет. – Кларенс, признав свое поражение, протянул ему мешок с сахаром, хотя тот был совсем легким. – Где теперь Джейн?

– У нее комната в городе старателей, где встречаются две большие реки.

Он имел в виду Доусон – втоптанное в землю рыбацкое поселение, на которое смотрели сожженные могилы индейских предков. Ответ Джима был демонстративным знаком неповиновения. Индейцы не хотели признавать, что город простоит здесь долго, и старались не называть его имени.

₁₁

Дверная ручка повернулась, скрипнули петли, Кларенс вздрогнул, Элис тоже. Перед ними в ночной сорочке стояла Этель, с изумлением глядя на мужа и сестру. Проснувшись, она обнаружила, что в спальне она одна, и сейчас даже не пыталась скрыть простодушного удивления. Но постепенно лицо ее разгладилось и приняло обычное для нее приветливое выражение, когда она поняла, кто перед ней.

– Только посмотрите на них. Парочка полуночников.

– Мы тебя разбудили, – виновато проговорил Кларенс.

– Вовсе нет, я то дремала, то просыпалась. А потом вдруг подумала – где я? Не в хижине, не на корабле. И переполошилась. В результате совсем проснулась.

Теперь она вполне могла уйти. Глотнуть воды, съесть печенье и уйти. Но она все тянула. Переминалась в дверях спальни, взгляд блуждал по столу и креслам, ища подсказки. Она чувствовала, что между ее мужем и сестрой произошло что-то неправильное, это было разлито в воздухе, хотя она и не могла понять, что же именно.

Они остановились в двух смежных номерах с общей гостиной. Поскольку Элис была молодой женщиной без сопровождающего, дверь в гостиную оставили приоткрытой. По этому, когда Элис, пожелав всем спокойной ночи, ушла к себе, она слышала, как Кларенс и Этель шепчутся в гостиной, как Кларенс снова наполняет стакан, чтобы взять его в спальню. Она обернулась как раз в тот момент, когда тусклое золотистое сияние погасло и воцарилась чернота. Было странно сознавать, что ее зять не хотел быть со своей женой. Что предпочел поговорить с ней. Ее комната походила на шкатулку с драгоценностями: розовые обои с серебряными полосками, ажурная люстра на цепи под гипсовой розеткой. Взбитые подушки и одеяла на кровати – вылитое облако. Когда Элис была маленькой и они жили в округе Пласер, в ее каморку сквозь щели между бревнами задувал холодный ветер, потому она каждую ночь замерзала. В Сельме на ее кровати лежала одна тонкая подушка, а изношенный за десяток лет службы матрас промялся, спать на нем было жестко. Здесь же она чувствовала себя как дома. Как легко привыкнуть к роскоши.

Она выдвинула ящик комода и достала ночную сорочку; ткань скользнула вдоль тела.

Элис забралась в постель, но ее не отпускали мысли о Джейн и Джиме. Будь она Джейн – не самой Джейн, а на месте Джейн, – стала бы она сговариваться со своим братом украсть золото с прииска? Да, стала бы. Это напрашивалось. Элис представила, как крадется по берегу, возвращая себе то, что другие осмелились объявить своим.

Странный способ построить страну, подумала она, повернувшись так, чтобы из окна были видны последние городские огни. В этом вся и беда. Англия, Ирландия, Франция, Италия, Китай, Япония – все они проросли из зернышка, брошенного в собственную почву. Европейские страны устанавливали границы, тысячу лет притираясь друг к другу. Да, она слышала, что англичане и французы не могут сидеть за одним столом, не выпуская когтей. Но это другое. Собаки рычат на собак. Эти страны – два сапога пара, можно сказать, что влюбленная пара. Здесь все иначе. Здесь среди живых бродят призраки. Прячутся за стволами деревьев, пляшут на речных берегах. В зубах у этих теней, так похожих на Джима, – колода карт, чтобы предсказывать будущее. Проблема кроется в самом рождении. Проблема в том, как Америка себя создает. Она не нарастает концентрическими кольцами, как происходит с деревом. В Америке вы протягиваете руку и забираете землю. Делаете шаг в сторону, как Джонни Яблочное Семечко[3], и из земли выстреливает упругий зеленый росток. В Америке вы переезжаете со своей семьей на пятьдесят миль к закату, потому что у вас есть план. Вы не намерены мириться с тем, что кто-то хочет вас остановить. Вы строите дом, но запах обструганного дерева и краски не замаскирует враждебность нового мира.

В городах Восточного побережья – во всяком случае, если верить газетам – уже стало привычным делом лезть вон из кожи, выражая сочувствие индейцам. Но почти все жители Сельмы считали, что такое возможно только на востоке, ведь все когда-то жившие там индейцы давно изгнаны или убиты. И даже там подобные сожаления выглядели сомнительно – люди словно сокрушались о том, что родились на свет. Когда речь заходила о добросердечных жителях Нью-Йорка или Пенсильвании, Калифорния наполнялась настороженными пересудами. Может ли человек – или целая страна – всерьез сожалеть о своем происхождении, не впадая в лицемерие?

12

Весть с монетного двора – ходили слухи, что Кларенс Берри обменял золота на пятьсот тысяч долларов, – неожиданным образом повлияла на течение времени. Мало того, что семья Берри примчалась из Сельмы с поразительной быстротой (со дня триумфального возвращения из Клондайка не прошло и недели), – все ее члены, казалось, помолодели на несколько лет и вспомнили кипучую юность. Они с шумом шли по гостиничному коридору. «Угадайте кто», – раздался под дверью шутливый вопрос. С этими словами в комнату ввалился Па Берри. На ходу стянул с себя куртку и швырнул ее на спинку кресла. Ухмылялся он так широко и самозабвенно, что его можно было бы принять за тридцатилетнего, если бы из-за его спины не выглядывала парочка взрослых детей.

– Вы только на него посмотрите! – воскликнула Нелли при виде Кларенса. – Поджарился не хуже рождественской индейки. Тебя что, никто не научил носить шляпу?

Кларенс поцеловал сестру в щеку.

– Полегче, – сказал он, – а то верну все твои подарки назад в магазин.

– Он еще ничего, – сказал Фрэнк. – Видели бы вы, какие вареные раки сходят на севере за людей. – Он презрительно оглядел собравшихся: – Обгоревшие, красные и задубелые.

– Грубиян ты, – сказала его сестра.

Кларенс выпустил Нелли, схватил Фрэнка за плечи и с силой сжал. В последнюю их встречу Кларенс вышвыривал из палатки Фрэнка его вещи, а Фрэнк орал, что он не вор. Потом через одного из соседей они узнали, что после этой сцены Фрэнк оставался в Клондайке еще несколько недель. Прибился к блуждающей группе старателей и копал шурфы вдоль Медвежьего ручья, пока у него не закончилась еда. В Доусоне он растратил все свои деньги на выпивку и девочек в Райском переулке – правда, от Элис бóльшую часть доходивших до Эльдорадо подробностей скрывали. В середине сентября Фрэнк покинул Доусон, они узнали об этом, когда Кларенсу пришел счет за билет. Из Дайи он отправился в Сиэтл, а оттуда в Сельму, где стал всячески демонстрировать свои высокие моральные качества, помогая Ма и Па Берри на ферме. Вероятно, он не один день мусолил в голове мысли о подарке младшего брата, обвинившего его в том, чего он не совершал.

Кларенс шагнул к нему:

– Фрэнк, я должен перед тобой извиниться.

– Ты уже извинялся. Настрочил такое длиннющее письмо, что я не смог дочитать его до конца.

– Да, но я хочу попросить прощения при всех. Даже не знаю, как я мог обвинить в воровстве родного брата. Мне очень стыдно. Надеюсь, я когда-нибудь смогу это искупить.

– Никогда не пойму, как можно было в чем-то меня обвинять, когда рядом все время ошивался этот треклятый индеец, – ответил Фрэнк, не пытаясь скрыть возмущение. – Небось Генри наплел про меня всяких небылиц.

– Нет, это только моя вина. Я подозревал всех подряд.

Фрэнк пошевелил плечом, сбросил руку Кларенса.

– Не трясись. Не держу я на тебя зла.

– Кстати, перед мамой можешь не каяться, – сказала Нелли. – Ты переживал, что она разозлится на тебя за то, что ты обвинил Фрэнка, а вышло ровно наоборот. Мы ей объяснили, что Фрэнк ни в чем не виноват, даже показали твое письмо. А она только отмахнулась: «А то я своего сыночка не знаю».

Фрэнк шутливо замахнулся на сестру, а вот Па Берри эта история явно расстроила. Он сам был старшим сыном и искренне верил, что младшие братья и сестры должны относиться к первенцу с уважением. Десять лет назад Фрэнк действительно пользовался некоторым авторитетом, но с тех пор ситуация изменилась не в его пользу, и Па Берри это совсем не радовало.

Но, как заметила про себя Элис, это было еще не все. Каждый старался оценить свое положение. Слова летали, как флаги по ветру. Каждый явно следил, как отнесутся к его предложению. Примут или отвергнут. Или же слова обернутся против своего источника и отвесят ему пощечину?

Из спальни появилась Этель, на припудренном лице привычное добродушно-рассудительное выражение.

– Ах! – воскликнул Па Берри. – Вот уж кому я действительно рад так рад. – Он схватил Этель за руки и, когда та чуть наклонила голову, поцеловал ее в щеку. – Милая, мы все за тебя испереживались.

– Спасибо. Сейчас уже все в порядке.

– Какая же ты красотка.

Этель рассмеялась:

– В этих-то лохмотьях? Мы с Крохой написали Мойе, чтобы она прислала из Сельмы наши платья. Когда сможем выйти на улицу, побалуем себя парой обновок.

– И почему с нами нет Коры, – посетовал Па Берри. – Нелли тоже с радостью прогуляется с вами по магазинам, но Кора была бы на седьмом небе.

Упомянув о своей миловидной дочери, он хотел перевести разговор с Бушей на Берри. Но Кора была скучной набожной женщиной и никому не нравилась, так что внимание на его слова обратила одна Нелли, она несколько сникла и растерянно заморгала.

– Как настроение у Генри? Бодрое? – спросил Фрэнк.

– Разве у Генри бывает другое? – ответил Кларенс. – Но да, все у него в порядке. И неудивительно – берлога у нас там уютная, а в кладовой три тысячи фунтов провизии.

– Через месяц приползет в Доусон и примется рассказывать всем и каждому, что братец оставил его умирать с голоду, – хохотнул Фрэнк.

– Сколько он там пробудет? – спросил Па Берри.

– Сядет на первый весенний пароход. Вероятно, в мае.

– Где они будут работать, на третьем? – уже серьезно спросил Фрэнк.

– На верхнем шестом, на нижнем четвертом, а потом уже на третьем.

– Думаешь, успеют за одну зиму?

– Честно говоря, сомневаюсь. Но не смей писать об этом Генри, нечего заранее его расстраивать. Кстати! – Кларенс хлопнул в ладоши. – Важный вопрос. Мы пообедаем здесь или куда-нибудь сходим? Если решите выйти, предупреждаю сразу: мной придется делиться. Стоит мне достать трубку, как трое незнакомцев подскакивают и, отпихивая друг дружку, пытаются дать мне огонька.

– Давайте останемся. Пожалуйста, – тихо сказала Этель. – Тогда и мы с Крохой поедим со всеми. Мы не можем показаться на улице в клондайкских платьях. А вечером можете уже без нас поужинать в «Трех музах».

– Хорошо, – согласился Фрэнк, опередив Кларенса. – Нам как раз надо обсудить важные деловые вопросы.

– И почему при этих словах сердце у меня уходит в пятки?

– Сначала послушай его, – наставительным тоном сказал Па Берри. – Ты был далеко и ничего не знаешь, но в Калифорнии все уже забыли про золото и говорят только о нефти. Фрэнк встречался с парнем по фамилии Мерфи, нам повезло, что мы его заполучили. Это опытный консультант, он все знает о нефти и готов за разумную плату указать вкладчику вроде тебя верное направление. Он уже подготовил несколько вариантов. Есть две очень многообещающие компании, «Сансет Ойл» и фирма Джулетта и Боггарта, и обе с каждой секундой поднимаются все выше и выше. Мерфи у них за своего, так что они готовы с тобой поговорить.

– Да-да, – кивнул Кларенс, – вы об этом писали.

– Я и сам кое-что разузнал, – продолжал Па Берри. – В прошлом месяце приспичило мне съездить в пустыню в Керне. Приезжаю, вокруг ни души, и вдруг откуда ни возьмись стадо баскских овец, и копыта у них в чем-то черном, как будто в дегте. Я остановил пастуха и спросил, что это за грязюка такая. Парень оказался свойским, да и поболтать не дурак. Отвел меня немного назад и показал пень, из-под которого – прямо из-под земли! – вытекает нефть. Я бы на твоем месте сказал об этом Мерфи.

– Что ж, звучит интересно. – Пренебрежение в тоне Кларенса было почти неуловимым, так что Фрэнк и Па Берри его не заметили. – Дайте мне сначала заново привыкнуть к приличному обществу, а потом я все изучу. Прежде чем садиться за стол с такими солидными парнями, надо сначала вспомнить, как держать нож и вилку.

13

Прикатили столики с едой. Все задвигались, и Кларенс перебрался ближе к женщинам. Поначалу он ждал встречи с семьей. Возможно, надеялся, что это его отвлечет. Если и так, то сейчас настроение у него переменилось. Берри критически осмотрели еду, прошлись взглядами по холодной свинине, говядине, оливкам, блюду с мягким острым сыром, супнице с мидиями, сваренными в красном вине, над супницей поднималось облачко пара. Каждое блюдо что-то для них означало. Насколько ревностно Кларенс будет оберегать свое состояние? Он продумал все как нельзя лучше, к еде не могло быть никаких претензий, но в то же время всей роскоши кухни отеля «Палас» они не увидели. Он заказал пять отличных вин, но не шампанское. Три официанта принялись расставлять угощение. Настроение всем особенно поднял появившийся в самом конце ягненок с подрагивающим вокруг него на блюде мятным желе.

– Послушай, за нефтью будущее, – сказал Фрэнк, усаживаясь перед своей тарелкой. – Ты же не хочешь просто разлечься на лаврах и все профукать. Как и сказал Па, вопрос в том, кому хватит проворства заранее купить землю. Это как с золотыми приисками. Даже индейцы знали, что там есть золото. Разве не смешно? Здесь все то же самое. Когда одна группа пробурила дыру в земле, они нашли йокутский гроб, страшно древнюю штуку. Когда они наконец смогли его открыть, то увидели идеально сохранившееся лицо старика, сплошь покрытое битумом.

– Но что делают с нефтью сейчас? – спросил Кларенс. – Кому она нужна? Кроме индейцев йокутов.

– Рынок еще только зарождается, – осторожно ответил Фрэнк. – В этом-то вся и штука. Новые применения появляются каждый день. Можно использовать ее вместо керосина[4], можно как чернила. Я слышал, ею можно отлично писать, и она не выцветает. Ею покрывают дороги. Правда, пока есть небольшая сложность с тем, что нефть брызгается и пачкает колеса и крыши экипажей. Но, видимо, нужно просто придумать, как сделать ее погуще. Можно использовать ее как смазку, тут ей просто нет равных. Колеса, механизмы, что угодно. Но самое потрясающее даже не это, есть шанс, что ею можно будет заправлять моторы. Мерфи говорит, что такие слухи ходят в железнодорожных компаниях, которые обеспокоены перебоями с поставкой угля. А еще автомобили. Можно считать, что это просто мода и она скоро пройдет, но я скажу тебе вот что: эти фирмы каждый день удваивают продажи. Все, кто может себе это позволить, хотят войти в долю к автомобилистам. Люди мечтают лихо переноситься из одного места в другое, сидеть с толпой друзей в машине и мчаться по дороге, обгоняя друг друга. Очистка нефти в больших масштабах – та еще задачка. Но что касается прибыли – посмотри на парней вроде Вандербильта и Карнеги и представь себя на их месте.

– Что скажешь, Сиджей? – спросил Па Берри.

Средний сын невозмутимо запрокинул голову и закрыл глаза:

– Погодите, я еще не успел этого переварить.

Фрэнк и Па Берри слегка отпрянули. Словно собаки на поводке у недостойного хозяина.

– Ты слушаешь? – спросил Фрэнк. – Или заснул?

– Не так уж я безнадежен, – Кларенс открыл глаза, – я могу слушать и думать одновременно. Но, если честно, хотя вы очень красиво все расписали, я пока не уверен. Я надеялся, что завязал с пустынями. Когда я смотрю в зеркало, я вижу клондайского старожила с ледорубом.

– А я-то думал, ты завешиваешь зеркала простынями, чтобы не пугать себя по ночам.

Бокал Кларенса резко опустился на стол, расплескав вино. Кларенс повернулся к брату спиной, лицом к Нелли, сидевшей рядом с ним на диване:

– Значит, так, Нелли, разберемся с этим раз и навсегда. Я доверяю только тебе. Скажи мне честно, как я выгляжу?

На мгновение Нелли застыла в растерянности. Потом улыбнулась краешком губ и тихонько запела:

– Ах, старая кобыла уж не та, уж не та…

Кларенс шутливо хлопнул сестру по плечу, запрокинул голову и расхохотался.

₁₄

Пышные приветственные празднества завершились. В последний раз Кларенс видел Па Берри и Нелли в Сельме почти восемь месяцев назад, а с того дня, как он несправедливо обвинил Фрэнка в краже золота, прошло три месяца. Но Кларенс вовсе не стремился наверстать упущенное и проводить все время с семьей. Вместо этого – кто бы мог подумать, если учесть, как он относился к ней раньше, – он предпочитал общество Элис. Оказалось, что Элис просто незаменима. Она одна по-настоящему его понимала.

Когда настало время между обедом и коктейлями и заняться было особенно нечем, ему удалось спровадить родственников и даже свою жену в их комнаты. Кларенс искал общества Элис, как юноша ищет общества возлюбленной, но его не интересовали ни ее тонкая талия, ни пышная высокая грудь, ни красивые темные глаза – ему требовались только ее уши. Вокруг верхнего этажа гостиницы тянулся безлюдный холл, на пустом балконе, залитом солнцем, были небрежно расставлены стулья. Кларенс и Элис походили на тайных любовников: он сделал ей знак, чтобы она незаметно вышла на балкон, и через десять минут появился сам. Элис не могла нарадоваться тому, как все для нее складывается. В Клондайке она боялась, что перегнула палку и потому будет отвергнута раз и навсегда, но оказалось, что она, сама того не понимая, устроила все как нельзя лучше. Стена любезной холодности рухнула. Ее дерзость, обвинения, страсть сблизили ее с Кларенсом.

Большая стеклянная крыша круто уходила вверх. Они заказали напитки, и официанту пришлось спуститься за ними на семь этажей.

Когда Джим подошел к нему в Дайи, рассказывал Кларенс – на лбу у него выступила испарина, он тяжело дышал, – надо было просто отвернуться и уйти. Конечно, теперь он это понимает. Сейчас, пусть и нелегко в этом признаваться, он согласен с Элис: в Шип-Кэмп Джим спас им жизнь только потому, что это сулило ему больше выгоды. Когда они добрались до Доусона, Кларенс даже попытался избавиться от носильщика, предложив ему устроиться на лесной склад, но Джим заявил, что непременно хочет работать на прииске. Кларенс уступил, и вскоре Джим без особых проблем влился в компанию рабочих, так что Кларенс решил махнуть рукой и жить своей жизнью. Проблемы начались позже – в тяжелый период, последовавший за болезнью Этель. Тогда они все были измучены. Элис тоже помнила тот тихий, но напряженный вечер, когда она пообещала зятю горячий пирог с начинкой из голубя, а потом совсем про это обещание забыла. Когда на следующий день Кларенс вышел из хижины, карманы его штанов колотились о ноги, их оттягивали тяжелые золотые самородки. Он сам не знал, что делает, знал только, что должен кого-то нанять – тогда и жизнь снова станет простой и понятной, и его жене станет лучше. Кухарку, да. Он вспоминал свою собственную няню, старую женщину без семьи, которая однажды сварила ему большой кусок говядины с морковью и луком, а потом кормила его с ложки, и хворь отступила. Цель гнала его вперед – он прошел девятнадцать миль по снегу, наклонившись вперед, преодолевая встречный ветер.

Но вскоре его надежды разбились о городской шум и гвалт, которые обрушились на него на Фронт-стрит. С чего начать? С женщины в лавке с лимонами – или с самих лимонов по сорок центов за штуку? Они хорошо убивают заразу. Или пойти вон к той прачечной? Нанять крепкую женщину, что стоит под вывеской? В порт прибыл корабль с живыми курами, и Кларенс подумал, что лучше повременит с женщинами и посмотрит на птиц. Он надеялся, что, оказавшись в Доусоне, сразу поймет, что делать, что в городе – таком многолюдном, таком живом – наверняка должно найтись чудодейственное средство. Беда была в том, что он, деревенский парень, слишком верил в города, в их возможности. Впрочем, чего ждать от человека, когда он в отчаянии. Когда ему нужна помощь. Он повертел в пальцах свою покупку – закупоренный аптечный пузырек с зелеными и фиолетовыми травами, – попытался разобраться, что на этикетке. У него кружилась голова. Целое распадалось на части. Лошадь отделилась от упряжи. Упряжь – от повозки. Мужчина отделился от женщины, их руки плыли по воздуху. Ему захотелось взять этот неприлично дорогой пузырек и расколотить его о ближайший парапет. Он так бы и сделал, если бы пузырек и парапет оставались самими собой – если бы земля не уходила у него из-под ног.

Возвращаться на прииск в темноте было слишком опасно, от месяца остался жалкий белый завиток среди низко висящих звезд. Кларенс уже никогда не узнает, кто ей сообщил. Многие знали его в лицо, они могли рассказать другим. Теперь она была одета как белая женщина, и потому он просто не сразу понял, кто перед ним, что это она, и продолжал двигаться навстречу своей гибели, пока они вдруг не столкнулись лицом к лицу у дверей салуна Герти, под теплым светом желтого фонаря.

– Что все это значит?

Он взглянул на ее платье с цветочным узором и кружевной отделкой.

– Я теперь замужем, – сказала Джейн. – За старателем. Он только что купил половину двадцать девятого на Бонанзе. Он не так богат, как ты, но у него есть другие достоинства. – Она оглядела его с головы до ног. – Я слышала, ты ищешь кухарку. Я восемь месяцев работала на кухне. И у меня есть письмо с рекомендацией от священника в Ситке.

Это была неслыханная наглость, и он даже не удостоил ее ответом. Вместо этого достал трубку, сунул ее в рот и сцепил зубы. Прохожие бросали на них любопытные взгляды.

– Пойдем, – сказала она. – Я хочу тебе кое-что показать.

Ему не следовало ее слушать, но он был не в себе. Он был растерян. В голове крутилась одна мысль: Этель может умереть, и он заранее предавался горю. В тот момент кто угодно мог сказать ему: «Иди за мной», и он бы сделал один нетвердый шаг, потом другой и пошел бы следом.

Они поднялись по лестнице – шатким дощечкам на внешней стене здания – и вошли в низкую дверь, которая, вероятно, изначально была окном. В темном углу маленькой комнатенки раздался плач. Джейн поспешила вперед, обходя неясные тени, и вскоре вернулась с небольшим кульком, завернутым в одеяло. Из-под толстого слоя шерсти выглянуло невинное личико крохотного младенца – светлое и круглое, с пучком темных волос на макушке.

– Сочувствую твоей жене, – сказала Джейн, прижимаясь щекой к щеке младенца. – Чтобы жить на ручьях, нужно крепкое здоровье. Она потеряла ребенка? Доктор Мурхэд сказал, что у нее много месяцев кровило.

– Я не собираюсь обсуждать с тобой свою жену. Ты что, не можешь позволить себе купить свечи?

Джейн нахмурилась. Она шагнула к столу, завозилась со спичками. Затем повернулась к нему, и свет ореолом окружил ее, а на лице проступила улыбка женщины, которая гордится своей новой шляпкой.

– Мы не знаем, – медленно сказал он. – Мурхэд думает, что дело в избытке жидкости. Тело вымывает само себя. Может, это из-за неудачной беременности, может, из-за чего-то еще.

По какой-то неведомой причине после этих слов улыбка Джейн стала еще надменнее. Кларенс все отчетливее понимал, что нужно уходить. Только сейчас он понял, что предает Этель. Он будто поделился с Джейн кусочком их горя, а та положила его, точно конфетку, себе на язык.

– Если она правда не может иметь детей, это такая трагедия.

– Можешь о нас не беспокоиться. Я из тех, кто всегда получает, что хочет, не сегодня, так завтра.

Джейн оживилась.

– Возможно, даже раньше, чем ты думаешь.

Она протянула к нему крохотное существо. Младенец насупил бровки и захныкал.

– Это малыш Хорас. Жена тебе для этого не нужна. Это твой сын.

Ад разверз перед ним свои двери – с чего ему было дожидаться, пока он умрет? Втянул его в свое нутро и захлопнулся, как загон для скота. Джейн раскраснелась. Она напряженно смотрела на Кларенса. В расширившихся глазах гнусный намек: ты помнишь только одно, как хорошо было под одеялом в Форти-Майл, но я коплю все, что дают мне мужчины, и, пока вас нет, пока вы думаете о чем-то другом, я опускаюсь на корточки, собираю все силы и создаю собственное сокровище.

Она была ведьмой. Злой колдуньей. Как еще можно назвать человека, который, краешком рта произнеся три слова, отнимает все хорошее, что у тебя есть в жизни?

Разумеется, это был старый трюк. Круглый комочек младенческой плоти был слишком велик, чтобы иметь отношение к двадцать девятому участку, но слишком мал, чтобы иметь отношение к нему самому. Он ей так и сказал.

– Думаешь, я идиот? Это ребенок Антона Штандера.

– Нет, твой.

– Прекращай.

– Я думала, ты хотел сына.

Он совсем потерял голову, иначе как это объяснить? Он не помнил, что говорил ей дальше, но в его ушах до сих пор звучало эхо собственных яростных криков. Наверное, на какое-то время он лишился разума, потому что следующее, что ему запомнилось, – это как они стоят в сумраке у стены и как его большая узловатая рука сдавливает Джейн горло, а она пытается вывернуть шею, а на руках у нее по-прежнему этот дьявольский младенец. Свет постепенно гас в ее глазах. Кларенс отнял руку, и она пошатнулась. Потом сделала один неуверенный шаг и сползла вдоль стены, осела на пол. Но Джейн оставалась Джейн. С мрачной решительностью она произнесла из темноты:

– Работа мне все равно нужна.

– А как же твой муж-старатель?

– Его никто не видел уже пять недель. – Она принялась качать раскричавшегося ребенка. – Боюсь, он решил исчезнуть из моей жизни.

– Разве мало того, что я нанял Джима? Он говорит, он твой брат.

– Это правда. Лучший брат на свете. Часть денег, которые ты ему платишь, он отдает мне. Но я не могу просить его поступать так вечно.

Она ждала. Смелая, упорная. Смотрела прямо ему в глаза.

– Ты не можешь прийти на прииск. Я не хочу, чтобы твой ребенок ревел и ползал по моему дому.

– Я оставлю его у своей бабушки.

Такое простое решение, и как просто она его предложила. Невозможно было представить, что у Джейн может быть бабушка – или вообще хоть какая-нибудь семья. Проще было поверить, что она пробила щель из иного мира и протиснулась сквозь нее уже полностью одетая. Но уже через десять минут Джейн привела откуда-то сгорбленную старуху. Судя по всему, из соседней комнаты. Это была индианка с пятнистым, загрубевшим лицом, похожим на разделочный камень. Она улыбнулась, обнажив гнилые зубы, и взяла ребенка из рук Джейн, словно была готова немедля приступить к работе.

Кларенс чувствовал себя опустошенным. Как в семнадцать лет, когда заболел корью. Почему-то ныли плечи и челюсть. Он оттянул кожу под глазами большим и указательным пальцами – лицо монстра. Вся его жизнь – череда трагедий.

15

– Я был в ее власти, – признался Кларенс, – я не мог ей отказать. Ей была нужна работа, а мне была нужна работница, вот и все. – Он откинулся на спинку стула. – Хотя, возможно, не стоит винить во всем ее. Может, все дело в том, что я сочувствую северным индейцам. Я никогда себя так не вел с теми, что живут в Калифорнии, а там, на севере, – ты и сама знаешь. Отказать Джиму я тоже не мог. Я не жалею, что разбогател, но, вероятно, нельзя не чувствовать ответственность за то, чтó ты ради этого сделал.

– Ты мне как-то сказал, что ничего не знаешь о том, есть ли у Джейн ребенок.

– Тогда я не мог открыть правду. Впрочем, какая разница, если это отродье Штандера?

– Но ведь Штандер его не признал. И ты сам только что сказал, что она пыталась повесить его на тебя.

– Он не мой.

– Кларенс, с каких это пор ты разбираешься в детях? Что ты знаешь об их возрасте и размере?

– Да уж кое-что знаю, – проворчал он.

Только упрямство, невероятное упрямство держало его на плаву. Он неотрывно смотрел перед собой. Приоткрытый рот ловил теплый, прогретый солнцем воздух. Элис же изо всех сил старалась обуздать ужас. Она уже видела, как рушится роль ее сестры в этой семье. А следом – и ее собственная. Холодной серой весной Кларенс разорвал ее купчую и развеял клочки над шумным бурлящим ручьем, а она просто стояла и смотрела, праведный гнев и угрозы застряли в горле. Но с тех пор она столько трудилась. Она завоевала любовь Генри. Этель тоже ее любила – любимая сестра. Она обошла стольких людей – Джима, Джейн, настырную родню Кларенса, – чтобы прийти к этому разговору. Она не могла все это потерять.

Солнце, словно прожектор, било сквозь стеклянную крышу. У Элис вспотели подмышки. Неудивительно, что в такую жару здесь никого нет.

– Я был уверен, что Джейн будет молчать о своем прошлом, – продолжал Кларенс. – Она слишком держалась за работу и не стала бы рисковать своим местом. Но в любом случае лучше было ее не злить. Когда человек решает что-то разболтать, его уже не остановить. Но она могла использовать мою скрытность себе на пользу, однако это я понял слишком поздно – только когда она уже появилась в хижине. Я мог сносить насмешки Фрэнка, мог сносить твои обиды и жалобы, но Генри – вот кто больше всего меня беспокоил. Я боялся, что он влюбится в Джейн, а я не смогу его предостеречь, не рассказав о наших с ней отношениях, которые я так стремился оставить в прошлом.

– И все-таки она продолжала жить с нами.

– Сезон короток. Я подумал, что вытерплю ее лето – и на этом все.

– Даже после того, как она стала у тебя воровать.

– Я думал…

– Да, знаю. Ты думал, что это Фрэнк.

– Пока она не исчезла с самородками Этель.

– Но ты сказал, – продолжала Элис, не шелохнувшись, – что она приходила. После смерти Джима. И что ты ее отпустил. И не пошел к кавалеристам.

– Ты же знаешь почему.

– Потому что ты винил себя в смерти Джима.

– Мне ведь так сильно повезло, как я мог сломать жизнь тем, кому повезло так мало?

Это было уже чересчур. Когда Кларенс в очередной раз потянулся к стакану, стоявшему на стеклянном столике между ни ми, Элис тоже подалась вперед и кончиками ногтей коснулась его руки:

– Чего она хочет, Кларенс? Что это за письмо, которое ты никак не можешь оставить в покое? Письмо от нее, верно? Что ты ей обещал?

Он поднес руку к карману. На мгновение рука замерла, на лице отразилась нерешительность, но это было лишь мгновение.

– Вот, возьми. – Он старался держаться уверенно, однако голос дрожал. – У тебя на все есть ответ. Скажи мне, что делать.

Элис взяла письмо. Бумага была вся измята, в пятнах от соленых брызг, захватана жирными пальцами. Она сразу узнала почерк. Узнала даже чернила. После всего, что она услышала, ее не удивил даже интимный тон, сразу бросавшийся в глаза.

Дорогой Кларенс,

Я едва понимаю, что пишу. Ты говоришь, что не виноват в смерти моего брата, но никто не заставлял тебя нас преследовать. Никто не заставлял тебя связывать его и арестовывать, когда он хотел исчезнуть. Но даже когда ему удалось вырваться, ты не смог его отпустить. И теперь моего милого брата нет. Ты убил его, и я за это тебя ненавижу. Если бы Господь был справедлив, ружье бы склонилось в другую сторону. Но довольно. Если я начну изливать свои чувства, я испишу тысячу страниц, и все равно будет мало.

Во время нашего последнего разговора ты сделал мне одно предложение. Теперь я тебе на него отвечаю: да.

Может быть, это покажется тебе нелогичным – я тебя ненавижу и в то же время принимаю твое предложение. Но когда дело касается моего сына, я должна быть холодной и практичной – ради него. Я хочу, чтобы Хорас вырос в семье. Такой семьей могла бы стать я, но из-за тебя меня ищет конная полиция. Если меня схватят, Хораса отберут, и одному Богу известно, куда его отправят. У меня нет мужа. Моя бабушка больна. И, как ни странно, во всем мире у меня нет ни одного друга.

Я хочу, чтобы у Хораса была семья, которая могла бы о нем позаботиться. Когда я была маленькой, меня забрали у моей матери. Я рассказываю забавные истории о том, как жила в христианской миссии, но на самом деле это был ад. На второй год я чуть не сбежала оттуда, я хотела найти свою мать, но я сломала ногу, а они нашли меня в лесу и заставили пешком идти обратно целых четыре мили. Мальчиков били сильнее, чем девочек, и одни от этого умирали, а другие переставали есть и умирали по собственной воле. Как-то раз я пошла мыть уборные, а там на полу, свернувшись, лежал мальчик лет восьми. Я подумала, что он спит, но он был мертв. Я сделаю что угодно, чтобы Хорас никогда не оказался в подобном месте, даже если для этого придется доверить его такому дураку, как ты.

Ты стоял на коленях и молил меня дать тебе шанс искупить вину. Вот он. Я даю тебе этот шанс. Я верю, что, став опекуном Хораса, ты позаботишься о его счастье.

С предельной искренностью, Джейн

Элис подняла взгляд от письма. Слова были еще только словами, их значение лишь начинало проникать в сознание.

– Пока Джейн была нашей кухаркой, – хрипло, торопливо зашептал Кларенс, – ребенок жил с ее бабушкой. Но потом та стала совсем плоха и уже не могла за ним приглядывать, и Джейн обратилась ко мне за помощью. В июле без вашего с Этель ведома я написал в миссию Святого Винсента в Уайтхорсе и устроил так, чтобы бабушка могла оставить ребенка там. Она так и сделала, и я думал, что вопрос решен. Но после смерти Джима Джейн первым делом ринулась в Уайтхорс – проверить, как там ее сын. Она хотела убедиться, что он в хорошем месте, на случай, если ее настигнет конная полиция и больше они не встретятся. Но то, что она увидела, ее потрясло. Ребенок таял на глазах, за ним там почти не смотрели. Сбывались ее худшие страхи. Она тут же его забрала. В Доусоне она оставила его с няней, чтобы та следила за ним, пока Джейн не решит, что ей делать дальше. Тогда она и пришла ко мне. Заявилась на прииск средь бела дня и направилась прямо к хижине – просто невероятно, что никто ее не увидел. Невероятно, что ты ее не увидела, ведь ты только и делала, что прижималась носом к стеклу. Она и так уже оплакивала Джима, а теперь из-за сына окончательно разъярилась.

– И ты попытался от нее избавиться? – спросила Элис, почти не веря в положительный ответ.

– Да. Я сказал, что дам ей денег и она сможет нанять няню или заботиться о ребенке сама, уж как ей будет угодно, но Джейн было этого мало. Как она пишет, она боялась, что конная полиция поймает ее и посадит под замок или того хуже. Я пообещал ей, что пойду к кавалеристам и они перестанут ее искать. Но она не верила, что они согласятся – даже ради меня. И, как оказалось, была права. Ты же видела письмо Генри, они отказываются прекращать поиски. Так или иначе, она совсем потеряла голову от горя. Все твердила, что я убил лучшего человека на земле, ее милого брата, единственного, кто был к ней по-настоящему добр. Говорила, что Бог меня покарает. Она снова – тебе это не понравится, – снова стала настаивать, что Хорас – мой сын. Что я должен обращаться с ним как с сыном и обеспечить ему все возможности, какие полагаются сыну.

– Как она только посмела!

– Тогда я ее спросил, – продолжил Кларенс, словно не услышав, – спросил, если у него будет семья, это ее успокоит?

– Ты ведь не… – Элис не могла заставить себя произнести это вслух.

– Я не обещал ничего конкретного. – Он заморгал и нерв но дернул руками. – Не обещал, что возьму его к себе. Да, она этого хотела. И, признаюсь, я подумал, что, возможно, Этель… – Он осекся, но тут же закончил с отчаянной решимостью: – Потому что, Господь всемогущий, где это видано? Вы не можете родить ребенка, а тут кто-то приходит и сам вам его предлагает.

– Но она ведь не собиралась отдавать его просто так. Она настаивала на том, что ты его отец.

– Я знал, что ты сочтешь это безумием.

– Кларенс. – Элис содрогнулась. – Кларенс, как ты мог даже подумать о том, чтобы поступить так с моей сестрой?

– С этого я и начал. Сказал, что совершил ошибку.

Снова вернулся страх. Гора денег, сверкающая, огромная, размером с планету, – состояние Кларенса Берри. И вот из-за Джейн и ее сына Этель отстранят от этого состояния. А Элис, зависящую от сестры, отстранят от него еще дальше.

– Неужели ты правда рассчитывал, – сказала она, – что, раз запустив в тебя когти, Джейн тебя просто так отпустит?

– Она винит меня в смерти Джима. Но, клянусь, я сделал для ее брата все что мог. Я ни разу не обошелся с ним несправедливо. Это был просто несчастный случай.

Слова разворачивались в воздухе одно за другим, и взгляд Кларенса, казалось, следил за ними, будто за спасательной веревкой, за которую, если понадобится, можно будет в любой момент ухватиться.

– Неважно, чего ты хотел, Кларенс. Джима это не воскресит. Ты не можешь привезти этого ребенка в Калифорнию. Нельзя, чтобы он попался на глаза Этель. Сделай вид, что не получил письма. Любой ответ, даже самый холодный, только позволит Джейн еще ближе к тебе подобраться.

– Тогда она просто купит билет сама, они вместе с ребенком и няней выйдут на пристань и станут спрашивать у каждого встречного, где меня найти.

Он был прав. Слишком поздно. Если они попробуют спрятаться, Джейн их найдет. Встречи не избежать, и это будет встреча на ее условиях.

– Мы можем дать объявление в газету, – осторожно предложил Кларенс. – Найти пару, которая захочет взять ребенка.

– Газетчики решат, что он твой. Редактор колонки сплетен придет в восторг.

– Я использую подставное имя.

– И когда вскроется настоящее, все точно будут уверены, что он твой.

Кларенс испустил горестный вздох. Ну почему, простонал он, почему с ним вечно так? Когда он был беден, всем было на него наплевать. Потом он разбогател и внезапно в ответе за благополучие половины земного шара. Путь на север, говорят люди, стал казаться слишком простым – и это его вина. Огромные толпы, охваченные лихорадкой, отправились за золотом, а нашли только болезни и бедность – и это тоже его вина. Двое рабочих умерли, пока за ними надзирал Генри, но в этом тоже виноват он. Один репортер даже осмелился обвинить его в угнетении коренного населения. Это несправедливо. Все это не имело к нему никакого отношения. Внутри он так и остался бедным фермером, который изо всех сил старается выбиться в люди. Он отправился на север не для того, чтобы угнетать других, он никогда не думал, что стрелка компаса указывает Господню волю, но ему не верила даже собственная семья. На прошлое Рождество служащие банка в Сельме повесили на стену портрет Христофора Колумба, и Фрэнк ткнул в него пальцем и сказал: «Кларенс, смотри, это ты». Но он вовсе никакой не первооткрыватель, скорее массачусетский пилигрим в видавшей виды шляпе. Он раболепствовал, торговался, сладко улыбался и склонял голову.

– Не надо их принижать, – сказала Элис, когда всплеск эмоций наконец иссяк, – они были злее, чем ты думаешь. Они знали толк в коварстве, эти отцы-пилигримы.

– Да что ты, – пробурчал Кларенс. – Ты это о чем?

– Они хотели захватить Восточное побережье, и они его захватили. И убили всех, кто пытался их остановить. Они были совсем не такими, как мы тут, на западе, это мы вечно сомневаемся и делаем все только наполовину. Например, сейчас жителей Восточного побережья не беспокоят никакие индейцы. Никаких Джимов. Никаких Джейн. Никаких сложных вопросов собственности. Никаких глаз на холмах, голосов в деревьях. Надо очень постараться, чтобы вообразить, гуляя сегодня по Бостону, Манхэттену или Филадельфии, кровавые побоища на их месте.

– Трудный народ, – вздохнул Кларенс. – Так непросто принять их в христианскую страну.

Элис кивнула.

– Дурная культура, – продолжил Кларенс, изо всех сил стараясь убедить самого себя. – Я рад, что она исчезает.

– Они сражались. И проиграли. На этом все должно было кончиться.

– Да, пожалуй, что так.

Оба задумчиво помолчали. Они сидели в отеле «Палас», разделенные стеклянным столиком, перед ними стояли запотевшие стаканы с напитками. Возможно, Кларенс, как и Элис, представлял войну между индейцами и первыми колонистами – историю, которую они оба знали с детства. Представлял, словно наблюдая за ней с какой-то возвышенности, из укромного места на склоне холма. Видел суровую жизнь индейцев. Отдельные крохотные сообщества, жившие каждое своей жиз нью. Они постоянно вступали в стычки, и кровь не вызывала у них ни малейшего отвращения. Попробуйте объяснить мужу-индейцу, что такое галантность, и он со смеху помрет или утопит вас в ближайшем озере. Но правда ли все так и было? Элис вдруг в этом усомнилась. Ведь и индейцы – разве нет? – смотрели на пилигримов и удивлялись. Они не могли не поражаться их простодушному упорству. После стольких нанесенных увечий. После сожженных индейских поселений. После скальпов, снятых с корчащихся тел. После того, как лучших юношей из индейских племен пригласили на ужин и всех застрелили. После того, как беременных белых женщин раздели догола и заставили танцевать, а потом перерезали их всех. После того, как конница окружила три сотни индейцев и проделала в каждом дыру. После того, как детям первых поселенцев разбивали головы о деревья. После всего этого индейцы не могли не изумляться: как может быть, что они все еще нас не поняли? Почему захватчики не отступают, хотя мы так ясно, на всеобщем языке крови, говорим, что нам и без них было здесь хорошо и что мы их сюда не звали?

Ее размышления прервал тоненький плач. Хныканье младенца. Или нет, это просто треугольная крыша искажала обычные уличные звуки. Наверное, там, наверху, пролетела самая обычная чайка. Элис снедало беспокойство. Надо что-то сделать. Эти слова стучали у нее в голове. Мы должны что-то сделать.

– А может, Дейзи и Эд?.. – предложила она.

Кларенс непонимающе поднял взгляд.

Элис и сама поначалу удивилась. Только что она представляла себе историю кровавого века, и вот уже у нее перед глазами возникли два бесцветных, бесплотных лица – простое решение арифметической задачи.

– Что, если Дейзи и Эд, – продолжила она, размышляя вслух, – усыновят ребенка Джейн? Они молоды. У них есть деньги, но они быстро их тратят, и новые им точно не помешают.

Ее младшая сестра Дейзи Буш, а ныне миссис Эд Келлер. Свадьба, для которой зажарили целых шесть кур, стала событием в их городке. Новый гардероб. Домик у моря. Кольцо с бриллиантом на пухлой, в ямочках, руке Дейзи. Они отсутствовали семь месяцев, и за это время их мечта осуществилась.

– Это лучше, чем платить незнакомцам, такие люди могут стать опасны. А так ребенок будет поблизости, не слишком близко, но достаточно. На случай, если с Джейн возникнут проблемы.

– У Келлеров может скоро появиться свой ребенок.

– А то и все десять, нам-то откуда знать. Говорю же, они очень молоды. Во всяком случае, Дейзи. Но, что куда важнее, они предсказуемы. Если ты пообещаешь выплачивать им ренту, они возьмут ребенка и будут верны тебе и благодарны по гроб жизни.

Кларенс задумался.

– Напиши Эду Келлеру, – предложила Элис, – посмотрим, что он ответит.

– Считаешь, они согласятся?

– Если ты окажешь им поддержку.

Снова наступила тишина, но теперь в ней что-то медленно расцветало. Надежда. Кларенс глубоко вдохнул и выпрямился.

Потом торжественно произнес:

– Я буду платить им тысячу долларов в год.

– Тысячу? – одернула его Элис. Одернула саму себя: она-то только что чуть не решила, что он может быть благоразумным. – Может, начнешь хотя бы с четырех сотен?

₁₆

– Тебе надо вложиться в нефть, – сказал Фрэнк.

– На твоем месте, – сказал Па Берри, – я бы написал этому Мерфи прямо сейчас.

Струя виски блеснула, полившись из бутылки в стакан, за открытым окном сиял закат. Прошло девять дней, а они так и не сдвинулись с мертвой точки.

Кларенс поерзал. Элис сидела рядом с Этель, но не сводила глаз с Кларенса и могла по почти незаметному движению его плеча заключить, что он услышал слова отца.

– Надо, значит? – сказал Кларенс. Городской шум и гам не заглушали его тихого голоса. – А я думал, вы хотите, чтобы я вернулся на ферму.

– Я хочу? Вот уж нет. Персики и виноград были надежным вложением десять лет назад, но никак не сейчас. Уж тебе ли не знать. Вспомни про свои восемьдесят акров в Кингсбурге и что с ними стало.

Кларенс с оскорбленным видом повернулся к отцу. Три года назад такие слова сбили бы его с ног. Но не теперь.

– Я пошутил. Никто не собирается выращивать персики.

– Нефть даст тебе двойную прибыль. Мне кажется, ради этого стоит рискнуть.

– Тебе легко говорить, ты не гнул спину, работая на хозяина. Для меня пятьдесят долларов – это не просто пятьдесят долларов, это изматывающий день в двадцатифутовой яме в арктической грязи. – Кларенс передал Нелли ее стакан и пошевелил губами, демонстрируя шрам. – Видите? Я даже пожертвовал своим красивым личиком.

– О нет, снова эта жалостливая песня. – Нелли шумно глотнула, и было почти видно, как жидкость стекает по горлу. Нелли была крупной девушкой, здоровой и розовощекой. Элис она нравилась – во всяком случае, ей нравилась больше, чем своим родным. – Ты можешь потрясти всю Калифорнию, но никогда не потрясешь собственную семью. Это из Библии.

– Что, прости? – переспросила Этель. – Из Библии?

– Нет пророка в своем доме, милом доме.

Кларенс фыркнул:

– Если ты уже цитируешь Писание, пора распрощаться с Корой и найти новых друзей.

– Не то чтобы это точная цитата… – пробормотала Этель.

– Ах, Кора, – протянула Нелли. – Я люблю свою сестру, но, честное слово, она такая зануда.

– Совсем язык распустила, – рявкнул Фрэнк.

Этель открыла было рот, но тут же снова закрыла – лучше промолчать, не ей защищать одну золовку перед другой. Впрочем, не исключено, что Этель собиралась выступить в защиту Библии, а на это есть право у всех.

Кларенс встал, обошел диван, оперся о спинку, словно о кафедру:

– Спасибо всем за ценные советы. Заседание окончено.

Па Берри что-то прорычал.

– Спокойно, спокойно, – произнес Фрэнк, безуспешно цепляясь за давно растерянный авторитет. Но времена изменились, теперь всякий раз, когда он хотел отпустить какую-нибудь едкую остроту, получалась лишь озлобленность.

Сегодня они собирались выйти в город, поэтому вскоре все разошлись переодеваться. Этель и Элис после почти двухнедельного ожидания наконец получили из Сельмы свои наряды. Этель выбрала свое лучшее платье – голубое с россыпью шелковых цветов на груди. Платье Элис напоминало букет, нежность кремовой ткани подчеркивал черный бархат отделки. Наряды дожидались в спальнях, их развесили в футе над полом, и сейчас их заливал поток золотистого вечернего света.

Кларенс без стука вошел в комнату Элис – она стояла спиной к двери и завязывала бант. Он не выказал никакого смущения, будто она и правда была его сестрой, матерью или женой. Она оглянулась, потом развернулась всем телом. Его привело сюда только что полученное письмо, белый листок трепетал в его руке словно живой.

– Они согласны взять мальчика. Эд и Дейзи. Сказали, что будут только рады. Правда, они хотят, чтобы я увеличил пособие до шестисот долларов, но это, разумеется, не проблема.

17

Через несколько минут вся семья собралась в коридоре. Па Берри взял под руку Этель. Фрэнк хмыкнул и двинулся вперед, словно вожак упряжки, таща за собой Нелли, твердо решившую от него не отставать. Кларенсу ничего не оставалось, кроме как предложить руку Элис. Спускаясь по гостиничной лестнице, она ликовала. Невесомая ткань шуршала, как тонкая бумага, исходивший от волос запах лавандового масла тянулся следом, будто широкая лента, колыхавшаяся каждый раз, стоило ей сделать резкое движение. Темные глаза выглядели еще таинственнее, чем обычно, – все благодаря двум черным карандашным линиям. На улицы, казалось, высыпал весь город, и неудивительно, погода стояла чудесная. Судя по всеобщему приподнятому настроению, это был, наверное, самый приятный вечер за весь месяц. Воздух и не теплый, и не холодный – небесная ванна, созданная специально для человеческих тел, так, чтобы им одним было в ней хорошо. Остальной вселенной оставалось только завидовать. В темно-синих сумерках, с розовыми прожилками на западе, где вставала молодая луна, светлые стены зданий словно мерцали. Элис могла только посочувствовать всем тем, кто встретил вечер двадцать девятого октября 1898 года не в Сан-Франциско. Сама она не хотела бы оказаться ни в каком другом месте.

Перед палаткой с вывеской на китайском сидел гадатель, у его ног пристроился сынишка, бросавший игральные кости. Кларенс откинул голову, наслаждаясь последними мазками светлого вечера.

– Я тут подумал, – сказал он, – пожалуй, мне стоит снова связаться с Дилейни. Ценность ранних неудач – это неправильный взгляд. Куда лучше написать «своевременная находчивость» или еще что-нибудь такое же бойкое. Я мог бы, например, рассказать ему о своем паровом механизме, это мое маленькое изобретение. Ты видела его на участке. Бочка с кипящей водой, а к ней присоединен шланг. Творит с замерзшей землей настоящие чудеса. И я ее изобрел. Сам. Просто поковырявшись в деталях. Генри не один месяц талдычил, что я должен как-нибудь после обеда сесть за стол, набросать чертеж и оформить патент.

– Ну конечно, – согласилась Элис. – Пока тебя кто-нибудь не опередил.

Город пребывал в непрерывном движении, точно все вокруг играли в музыкальные стулья. Люди один за другим исчезали в дверях – искали, где бы поужинать. Семья вышагивала по тротуару, как по устланному ковром дворцовому залу, они были королями и королевами, и пусть так и будет как можно дольше. Пусть пройдет еще двести лет, прежде чем в зал вступит новая семья и займет их место. Пусть пройдет еще целая вечность, прежде чем кто-нибудь подчинит себе эту страну и на эти улицы, преображая их, хлынут толпы еще не родившихся незнакомцев с сердцами холоднее, чем лед.

Держись за этот момент, сказала себе Элис. Наслаждайся им. Невозможно долго получать так много любви. Надо впитывать ее, пока они еще могут. Есть такое выражение – слишком много о себе думать. Но разве не нужно думать о себе, чтобы жить свободно? Чтобы по-настоящему дышать? Чтобы ощущать, как это естественно, что твое сердце наполняется кровью и гонит ее по жилам?

– На то, чтобы сделаться предпринимателем, уходит немало времени, – сказал Кларенс. – Ты учишься на своих успехах и неудачах, бóльшая часть из которых видна только тебе одному. И что еще остается, кроме как все время идти вперед?

– Я согласна, – быстро ответила Элис. – Сейчас тебе везет. Главное, не сбавляй темп.

Они сделали еще несколько шагов. У одной из дверей торчал медный шест, в воздухе над головой реял американский флаг. Плотная материя, яркие краски, не смытые долгим солнечным днем.

– Дело не в деньгах, – продолжил Кларенс, – сама мысль о башнях наличных меня не вдохновляет. Предприниматель – просто потомок древнего дикаря. Я был рожден, чтобы сражаться за каждую кроху, держа в руках лук из сухожилий животных и стрелы с наконечниками из кремня. Чтобы пробираться через леса, ведя за собой ораву таких же дикарей, одетых в шкуры. Понимаешь, о чем я? Меня манит движение. Охота. Погоня.

Он рассмеялся. Свободной рукой коснулся ее руки, лишний раз подтверждая их новую близость. Он делился с ней своими мыслями, своим восторгом. Он не понимал, что подвергает себя опасности. Теперь, когда она подошла так близко, что могла прикоснуться к его мечтам, ей ничего не стоило схватить их и, сжав в руках, поступить с ними по своему усмотрению.

Он подпустил ее к себе. Он ей доверился.

– Я не могу злиться на Фрэнка и Па, – сказал Кларенс, – они во мне не ошиблись. Я не хочу откладывать деньги на будущее и раздавать их тоже не собираюсь. Надо купить что-нибудь еще.