В 1492 г. Брисонне и Веск определенно знали, каковы намерения короля, куда устремлены его мечты, которые они, несомненно, поддерживали. В марте 1490 г. кардинал Балю, который, попав в немилость при Людовике XI, вновь появился при дворе почти сразу после восшествия на престол Карла VIII и принимал участие во всех франко-итальянских интригах, докладывает королю: «Государь, вы писали мне, чтобы я описал Вам Рим; я пришлю Вам кратчайшее описание, какое годится для этого. Я опишу Вам его так, чтобы Вы могли его воспринять, как если бы сами находились на месте». Этьен де Веск казался всесильным: «В итальянских делах он один решает больше, чем остальные сеньоры». Считали, что он всецело поддерживает Лодовико Моро, а это значило — враждебен Неаполю и Флоренции. Брисонне слыл «non bene amico della nazione nostra»[11], по словам флорентийского посланника. Впрочем, итальянская дипломатия прибегала ко всем средствам, чтобы приобретать во Франции сторонников. Одним «друзьям короля», как их называли, выплачивал пенсии Лодовико, другим — король Неаполя. Посол Флоренции настаивал, что надо применить те же методы. У республики было мощное средство воздействия — Флорентийский банк, который издавна обосновался в Лионе и в котором многие вельможи имели открытые счета, где разные виды документооборота позволяли маскировать ссуды или дары, придавая им вид деловых операций.
Жье противился планам, которые вынашивались королем, Гравиль — еще более. Герцогиня Анна де Бурбон-Боже и королева Анна Бретонская уже не одобряли экспедицию; это повергало короля «в великую растерянность». Иностранные посольства при дворе постоянно пребывали в движении, и материальные трудности сочетались у них с помехами, какие создавала крайне запутанная политическая ситуация. Молодой король непрестанно перемещался из Тура в Блуа, из Блуа в Амбуаз; не было ничего причудливей, чем суета посланников, пытавшихся что-то узнать, мчавшихся на почтовых, просящих аудиенций, которые без конца откладывались и в любой момент могли быть сорваны из-за неожиданной поездки короля или из-за выезда на охоту.
Очень похоже, что во всех переговорах, какие действительно предваряли поход и начало которых можно отнести к 1491 г., первостепенную роль играл Лодовико Моро. В 1492 г. он послал к Карлу VIII неаполитанского сеньора, укрывшегося в Милане, — графа Каяццо, чтобы выяснить, склонен ли король «выступить на стороне правителя Милана против короля Неаполя и его союзников. В случае благоприятного ответа пусть попросит заключить частный и тайный союз». Посол добился союзного договора и 5 мая 1492 г. покинул Францию. Утверждали, что этот договор был чисто оборонительным; по форме — возможно, но для Лодовико было важным, что там фигурирует его имя и что король втянут в перипетии итальянской политики. Потом (по его игре это ясно видно), по мере того как король шел дальше, он делал вид, что отступает. Одному посланцу Карла, который в свою очередь сказал ему «слово о походе», он ответил, что «не может предложить ничего особенного». Казалось, в тот момент он хотел избежать появления Карла VIII на Апеннинском полуострове, после того как прежде просил его об этом. 22 апреля 1493 г. он подписал с Венецией союз против Неаполя; он стакнулся с Максимилианом, отдав ему свою племянницу Бьянку Сфорца с приданым в 400 тыс. дукатов; взамен римский король пообещал ему инвеституру на Милан. Карл VIII был отодвинут в сторону.
В Италии царило чувство тревожного и скорей враждебного ожидания. Александр VI по-прежнему выражал симпатии к королю Неаполя; во Флоренции Пьеро Медичи очень отчетливо занял позицию, враждебную Франции, однако довольно значительная флорентийская партия сочувствовала последней. Венеция проводила политику, сводившуюся к выжиданию. Что касается миланских посланцев (и похвалить за это следует прежде всего их повелителя Лодовико), «они вели себя так, как ведут себя мудрые при управлении государством: они убеждают врагов, что хотят сделать одно, и потом делают другое». В целом князья-кондотьеры объявили себя нашими противниками. Их возглавил Франческо Гонзага, маркграф Мантуанский. Наконец, нельзя было полагаться ни на Фердинанда Испанского, хранившего зловещее молчание, ни на Максимилиана, хотя он в 1494 г. и согласился принять французских послов и разрешил экспедицию, притворившись, что видит в ней прелюдию к крестовому походу. Тогда-то и обнаружилась бесполезность столь дорогостоящих договоров, заключенных в Барселоне и в Санлисе.
В этих обстоятельствах партия, враждебная походу, еще раз воспрянула духом. Кстати сказать, отсутствовали необходимые финансовые средства: ни флот, ни армия не были готовы к войне. Надо было обращаться к новым источникам, производить принудительные займы в провинциях, делать вычеты из пенсий. Потом вспыхнули беспорядки. В письмах Карла VIII жителям Труа за июнь и июль появятся намеки на смуты, вызванные в Шампани «грабежами военных». Недовольство повсюду было сильным. «Правду сказать, — писал чуть позже князь Бельджойозо в письме к Лодовико, — не думаю, чтобы при этом дворе был кто-то, кроме г-на де Сен-Мало, сенешаля Бокера, губернатора Бургундии и Главного шталмейстера, кто не прилагал бы усилий, чтобы сорвать поход». Опять-таки из этих четырех только Веск шагал «in tutto da bon pede»[12]. При нем был Джулиано делла Ровере (будущий Юлий II), которого враждебность папы вынудила бежать во Францию.
Но, несмотря на препятствия и противодействие, Карл VIII не отказывался от большого проекта; в начале 1494 г. начались военные приготовления, а в январе выдворили неаполитанских послов, до сих пор остававшихся во Франции, где они были с давних пор. Тем временем 25 января 1494 г. умер король Неаполя Фердинанд. Карл немедленно воспользовался случаем: он написал в несколько «добрых городов» Франции, посвящая их в свои планы насчет Неаполитанского королевства. В тот момент он был в Лионе. С делами он сочетал развлечения, если верить простодушному «Верному Слуге»[13]: «Король пребывал тогда среди своих принцев и дворян, ведя беззаботную жизнь: каждый день он устраивал поединки и турниры, а по вечерам танцевал и веселился с местными дамами, каковые от природы красивы и любезны».
Одним из первых актов, выразивших открытую враждебность итальянцам, было изгнание Флорентийского банка из Лиона в июне 1494 г.; в то же время герцог Орлеанский с воинским отрядом выступил к Генуе, чтобы занять побережье. Генерал-капитаном сухопутных войск был провозглашен Жильбер де Монпансье, кузен короля. 27 июля Карл VIII покинул Лион, где впервые сосредоточили армию, и выехал в Гренобль, где он сделал окончательные распоряжения. Пьер, муж Анны де Божё, был «назначен наместником королевства». Анна Бретонская оставалась неприметной; даже в Лионе она иногда производила впечатление брошенной жены.
Чтобы заставить умолкнуть тех, кем двигали вожделения или недобрая воля, требовалась быстрая и решительная кампания — это понимали все.
Франция могла выставить многочисленные войска. Их главной составной частью была кавалерия, как тяжеловооруженная, так и несколько частей легкой, носившие названия женетеров[14], страдиотов, албанцев.
Тяжелая кавалерия делилась на роты, которые назывались ордонансными и включали определенное количество копий[15]. Количество копий в ротах не было неизменным: в учетных записях указываются роты в сто, в пятьдесят, в двадцать пять копий. Во главе каждой роты стоял капитан; ему подчинялись лейтенант, знаменщик (guidon), прапорщик (enseigne), квартирмейстер (maréchal des logis)[16].
Страдиоты, образовавшие первое ядро легкой кавалерии, происходили с Востока. Эти страдиоты встречались во французских войсках в царствование Людовика XII; о них писал Коммин, хронист Жан д'Отон упоминал их под названием албанцев. Поначалу их было всего сто под командованием капитана из их страны, которого звали Меркюр, но они сыграли важную роль в первых войнах, особенно в осаде Генуи. До них в армиях было по нескольку бойцов (две-три сотни) легкой кавалерии, которым поручали главным образом разведку.
Что касается пехоты, то Карл VIII и Людовик XII не прекращали нанимать солдат, либо в Германии, либо прежде всего в Швейцарии, до 1508 г.; тех и других часто путали, называя «немцами» или «ландскнехтами». Но нанимали и французов: в 1494 г. набрали пикардийцев, нормандцев, гасконцев и жителей Дофине, числом до восьми тысяч. Людовик XII в 1508 г. даже попытается, как мы увидим, организовать чисто национальную пехоту.
Верховное командование армии по традиции причиталось коннетаблю Франции. Но должность коннетабля с 1488 по 1515 г. оставалась вакантной; только в 1515 г. ее займет Шарль де Бурбон. Войсками, которые Карл VIII и Людовик XII сопровождали в Италию, они руководили сами или же выбирали заместителей, то одного, то двух: эту функцию выполняли Ла Тремуй, Тривульцио, д'Обиньи. Должность командующего арбалетчиками при Карле VIII и Людовике XII не была занята; впрочем, она сделалась очень второстепенной. Напротив, артиллерия, новое оружие, унаследовавшее старое название[17], приобрело значимость[18].
В армии Карла VIII и в армиях Людовика XII, действовавших против Милана и против Неаполя, артиллерия занимала определенное место. О ней известны довольно точные подробности применительно к армии, которая в 1507 г. должна была атаковать Геную. Жан д'Отон упоминает прежде всего командующего артиллерией — Поля де Бенсерада, потом военного контролера, казначея, прево и четырех комиссаров. От самих этих служащих, как говорит он, он и получил в письменной форме очень подробные сведения. Насчитывалось шесть больших пушек-серпентин, четыре побочных кулеврины, девять средних, восемь фоконов, пятьдесят аркебуз с крюком и на сошке. Боеприпасы подвозило пятьдесят тележек. Для перевозки требовалось четыреста шесть лошадей; орудия обслуживало пятьдесят канониров; в осадах участвовали двести минеров под командованием капитана. В армии при Аньяделло было две пушки, две больших кулеврины, четыре средних и двенадцать фоконов в авангарде и десять артиллерийских орудий (неуточненных) в составе главных сил.
Тяжелый кавалерист и, несомненно, конный лучник носили полный железный доспех, шлем, кирасу, наручи, налядвенники, железные башмаки и перчатки. Этот защитный доспех достиг совершенства к тому времени, когда из-за появления артиллерии начал терять смысл. Коммин рассказывает, говоря о Форново, что слуги из французской армии напали на итальянцев, которые выпали из седел, потерпев поражение в бою; у слуг были топоры для рубки дров, которыми они разбивали забрала шлемов, нанося сильные удары, «ибо иначе убить кавалериста было очень трудно, настолько шлемы были прочными, и я не видел, чтобы кого-либо из них убили иначе, как только втроем или вчетвером»[19]. Что касается наступательного вооружения, его составляли «толстое и весьма длинное» копье, меч, эсток, булава.
Легкие кавалеристы носили латный воротник (haussecol), аллекрет (hallecret, легкую кирасу) с набедренниками до колена, железные перчатки, нижние наручи, салад (шлем) с забралом или без забрала и были вооружены копьем, широким мечом, булавой. Пехотинцы носили салад, «жак» — нечто вроде сильно подбитого кафтана до колен, бригантину (куртку, покрытую железными пластинками), рондель (маленький круглый щит). В сражении они использовали лук, арбалет, несколько позже — аркебузу либо были вооружены длинной рогатиной, носившей название веж (vaige) или гизарма (guisarme).
Но решающей силой в любом военном действии, погоне, стычке, сражении, даже в осаде города, даже в штурме стен по-прежнему оставался тяжелый кавалерист, «жандарм». Итальянские войны выявили огромную диспропорцию между эффективностью пехотинца и всадника. Ведь кавалерия была дворянским родом войск, а дворянин по-прежнему, как и в Средние века, получал серьезное военное образование. Он с детства упражнялся в беге, прыжках, метании камней, стрельбе из лука. Ла Тремуй, как позже Франциск I, привык бороться с другими дворянскими детьми своего возраста; они объединялись «в сборища и ватаги в форме боевых отрядов и нападали в полях на маленькие хижины, словно бы осаждая города». Потом наступала пора обращения к «оружию» как таковому, то есть правильного военного обучения: фехтование, обращение с копьем, мечом, верховая езда и т. д. и очень рано — конные поединки. Это была не только изящная имитация войны — такая игра была очень жесткой, судя по расходным счетам: копья заказывались по четыре, шесть, семь дюжин в расчете на то, что большое количество будет сломано. Пеший бой часто предполагал семь ударов копьем, одиннадцать — мечом, пятнадцать — секирой. Оливье де Ла Марш утверждает, что один турнирный боец «получил шестьдесят один удар секирой», другой — все семьдесят пять и после этого достижения «выглядел столь же свежим, как тогда, когда ему закрывали забрало... и его дыхание почти не сбилось».
Большое разнообразие оружия и способов его применения придавало особое проворство телу, глазу, руке. Из дипломов учителей боевого искусства (а последних становилось все больше) видно, что практиковали бои с применением одиннадцати видов оружия.
Юные дворяне получали и нравственное воспитание. С тех пор как сын дворянина начинал понимать, что говорят вокруг него, он только и слышал что о боях, героических поступках; кроме того, он знал, что свою карьеру будет строить с помощью оружия, что именно оно принесет ему честь и удачу. Франсуа Рабле, столь хорошо выражавший ощущения людей своего времени, не преминул выразить и это: «Впоследствии же, когда ты станешь зрелым мужем, — пишет Гаргантюа Пантагрюэлю, — тебе придется прервать свои спокойные и мирные занятия и научиться ездить верхом и владеть оружием, дабы защищать мой дом и оказывать всемерную помощь нашим друзьям, в случае если на них нападут злодеи»[20]. Гаргантюа говорит как король или независимый феодальный сеньор, который, должно быть, имеет земли, подданных или союзников, подлежащих защите. Те же заботы были у простых сеньоров; впрочем, профессию воина все воспринимали как почетную par excellence. Когда отец Байарда спрашивает у сыновей об их планах, он смиряется, не без иронии, с тем, что старшие мечтают посвятить себя церкви или охранять отчий дом, но его сердце радуется, когда младший объявляет, что его призвание — военное. Этот анекдот, даже если он выдуман, отражает то, что думали люди, окружающие «Верного Слугу», который пересказал его.
Подготовленный таким образом молодой дворянин, едва заслышав бряцание оружия, добровольно уходил на войну, чтобы показать себя. Ведь война — это «ремесло, занимаясь которым, обретаешь и приумножаешь славу». В шестнадцать лет будущего маршала Блеза де Монлюка охватило «страстное желание ехать в Италию», когда он «прослышал о прекрасных подвигах, какие там были обычным делом», отец дал ему немного денег и коня, и он отправился в путь, «положившись на удачу в надежде на богатства и почести, какие... должен был обрести».
Какой во всем этом была роль пушечного пороха? Несмотря на прогресс в развитии артиллерии, особенно при Карле VII, порох во время Итальянских войн обычно воспринимали как боевое средство второстепенной важности. Его применяли для нападения на крепости и для их обороны, им пользовались на военном флоте. Людовик XII, испанцы, итальянцы позаботились о том, чтобы обзавестись довольно многочисленной артиллерией. Однако в большинстве правильных сражений, кроме боя под Равенной, пушки не сыграли решающей роли. Дело в том, что они еще были тяжелыми, двигать их было трудно, обслуживали их очень медленно. Что позже произведет революцию в тактике, так это более легкое оружие — мушкет, а до него аркебуза; но если аркебуза и была уже известна, удобным оружием она пока не стала, и фактически использовали ее редко. В армиях Карла VIII и Людовика XII она почти не упоминалась. Даже позже, говоря о событиях 1523 г., Монлюк писал в своих «Комментариях»: «А ведь надо отметить, что в отряде (пехоты), каким командовал я, были одни арбалетчики, поскольку в то время среди нашего народа аркебузиров еще не было». Жоашен Дю Белле датирует первое настоящее применение аркебуз во французской армии 1521 годом. Тем не менее, артиллерия, пусть и не оказывая решающего влияния на судьбу боев, наносила ущерб противнику.
Долгое время военные только и знали, что проклинать ее. Монлюк восклицает: «Дал бы Бог, чтобы этот злосчастный инструмент никогда не изобрели, я не носил бы отметин от него... и столько храбрых и доблестных мужей не погибло бы чаще всего от рук [людей] трусливейших и подлейших, которые бы не посмели посмотреть в лицо тому, кого издалека повергли наземь своими злосчастными пулями. Но это ухищрения дьявола, рассчитанные на то, чтобы мы перебили друг друга». Так в XVI в. говорили все, и почти никто еще не понимал, что артиллерия может иметь тактическое применение. Пьер де Брантом позже напишет (говоря о битве при Павии 1525 г.): «Оный маркиз Пескайре [Пескара] выиграл эту битву со своими испанскими аркебузирами вопреки всякому военному устройству и распорядку сражений, но за счет настоящей неразберихи и хаоса»[21].
Таким образом, Итальянские войны еще были во многом средневековыми. Французский, итальянский, немецкий или испанский тяжелый кавалерист, швейцарский пехотинец — вот бойцы, от которых зависела победа.
Поход, который так давно ожидался, который несколько раз откладывался, который предсказывали и стремились предотвратить противники и друзья Франции, наконец состоялся. Предполагалось пересечь Италию с севера на юг, чтобы завоевать Неаполитанское королевство.
Союзниками, более или менее надежными, Карл VIII уверенно считал Лодовико Моро, герцога Савойского, маркиза Монферратского. Пьеро II Медичи и папа Александр VI объявили себя его противниками, но предпринимать враждебные действия были не готовы. Кроме того, король Неаполя, готовясь обороняться у себя в королевстве, послал сухопутную и морскую армии в Генуэзский залив. Но Карл VIII (как мы уже говорили) препоручил авангард герцогу Орлеанскому, который в июне ввел в Геную, по согласованию с Лодовико, гарнизон из швейцарских и ломбардских войск. Неаполитанские войска были отброшены от Генуи и в сентябре разбиты при Рапалло.
Тем временем основная французская армия пересекла Альпы через перевал Монженевр; 9 сентября 1494 г. она прибыла в Асти. Денег уже не хватало, и их ссудил маркграф Монферратский. Случился более тяжелый инцидент — заболел король Карл, и пошли разговоры о возвращении во Францию; но его упрямство преодолело все колебания. Выздоровев, король двинулся к Павии, где встретился с Лодовико и Галеаццо; там он принял жену молодого герцога, которая на коленях умоляла его о поддержке против Лодовико, но получила лишь неопределенные обещания. Впрочем, Галеаццо вовремя умер; Лодовико провозгласил себя герцогом Миланским и заключил с Францией договор.
Из Павии король направился во Флоренцию. При вести об этом перепуганный Пьеро II 31 октября решился подписать с ним соглашение, и хотя флорентийцы, подстрекаемые Савонаролой, рады были бы изгнать Пьеро, деспотизм которого давно их тяготил, тем не менее, они изъявили готовность принять королевские войска. Последние прошли через Пизу, город, который с 1406 г. подчинялся флорентийцам, но использовал любую возможность сбросить их господство и который рассчитывал как раз на приход Карла VIII, чтобы выйти из-под их власти. Поэтому пизанцы восстали с криками: «Свобода! Да здравствуют французы!» Из-за этого восстания пизанцев и из-за того, что Карлу VIII приписывали опасные планы, в столице Тосканы его приняли очень недоверчиво, затаив гнев. Поэтому его советники поспешили составить импровизированный договор, который был подписан 25 ноября. Потом двинулись дальше на юг и 31 декабря были в Риме. Папа, пороки которого, выставленные на всеобщее обозрение, уже вызывали живое негодование в Европе, очень испугался — и французов, и церковного собора, который, по слухам, они «привезли». Поэтому подписать с ним договор оказалось не трудней, чем с флорентийцами. Это был третий договор после перехода через Альпы. Они все три стоили друг друга, и, чтобы доверяться им, нужны были либо самонадеянность, либо наивность.
Карла VIII и его окружение, несомненно, вводило в заблуждение еще и то, что военная кампания имела вид триумфального шествия в чистом виде. Ее главными эпизодами были не сражения, а входы в города, когда происходили помпезные церемонии, демонстрировавшие всю пышность воинского убранства.
Во Флоренции «четыре человека, бившие двумя руками в гигантские барабаны, громадные, почти как бочки, и два дудочника предшествовали семи сержантам, шедшим в одну шеренгу и занимавшим улицу во всю ширину. Далее шли арбалетчики, пешие лучники, о появлении которых оповещал барабанный бой; швейцарцы, вооруженные протазанами, очень короткими и толстыми, как брусья; пикинеры со своими знаменосцами и флейтистами; алебардщики короля, одетые в его цвета. Эта длинная процессия пехотинцев служила авангардом по отношению к кавалерии — жандармам, сидящим верхом на могучих конях и увенчанным большими разноцветными султанами, одетым в раззолоченные налатники. Наконец, вслед за горнистами и барабанщиками ехали восемьсот ордонансных дворян, одетых в вороненые или золоченые железные латы, в шлемах с огромными плюмажами, со щитами ярких цветов; потом — пажи и лакеи в золоте и бархате, выстроившиеся в два ряда по бокам балдахина, под которым гарцевал король верхом на своем знаменитом вороном коне Савойе. Поверх лат, украшенных золотом, жемчугом, драгоценными камнями, на нем были парчовый камзол и длинная мантия синего бархата. Белая шляпа с черными перьями, увенчанная короной, крепилась лентами под подбородком. Замыкали кортеж члены Большого совета, судейские и финансисты»[22].
Почти с такой же пышностью двигались по длинным пыльным дорогам, из Флоренции в Рим или из Рима в Неаполь. Короля обычно окружала его тяжелая кавалерия, за которой следовала артиллерия и очень многочисленный обоз, где находились всевозможные работники и «множество французских куртизанок». Его видели то верхом, то в экипаже, запряженном очень красивыми конями. Реяли штандарты с французским гербом, увенчанным короной, и с девизами «Voluntas Dei» [Воля Божья] и «Missus a Deo» [Посланный от Бога]. Люди из окружения короля несли на одежде его инициалы и инициалы королевы; грохотали барабаны.
Тем не менее, время от времени сражались — были стычки с бандами авантюристов и атаки на отдельные маленькие крепости, которые пытались обороняться. Против furia francese[23], а также численного превосходства ничто не могло устоять. Монте-Сан-Джованни, сильную крепость, взяли за несколько часов: «Уверяю вас, — писал Карл VIII герцогу Бурбонскому, — что видел прекраснейший в мире бой, какого никогда прежде не видел, и что атаковали столь хорошо и смело, как только возможно». Чего он не написал — это что все защитники крепости, около 900 человек, были вырезаны или сброшены со стен.
Все события, происходившие после появления французов, поражали воображение итальянцев, но не лишали их его. Они не стеснялись оценивать своих врагов. Пеший Карл VIII казался им маленьким и дурно сложенным; утверждали, что он трус. Солдат и даже дворян находили грубыми и неуклюжими, а главное — догадывались об их неопытности во всех политических делах.
Но во время этой полосы удач, какая иногда сопровождает начало рискованных партий, пришла весть об отречении Альфонса в пользу его сына Фердинанда II; эта смена монарха под огнем противника парализовала всю оборону. Марш на Неаполь продолжался в самом энергичном темпе. 11 февраля вошли в Сан-Джермано, 18 февраля — в Капую, 22 февраля — в Неаполь. С тех пор как ступили на почву Италии, прошло без малого пять месяцев. Современники и историки находили, что эта кампания велась с исключительной быстротой. Однако, поскольку итальянские государства пропускали Карла VIII, пройти Италию (не завоевать ее) за пять месяцев значило двигаться с большими задержками. Обратный путь займет меньше времени.
Прийти было недостаточно, следовало обосноваться. Тут начались трудности. Военные препятствия преодолели легко: Кастель-Нуово, Замок Яйца, Гаэта, Таранто, Галлиполи были взяты в течение марта. Но удерживать неаполитанский край с его могущественными феодалами и беспокойной чернью, склонной к мятежам (особенно в Неаполе), было непросто. Начали с уступок — подтвердили «капитоли», то есть привилегии Неаполя, включая сохранение рабства «для белых и черных», ведь в Италии еще были рабы. Но вскоре принялись присваивать все, что можно было захватить. «Им [неаполитанцам] не оставили ни одной ни должности, ни службы... Все службы и должности были отданы французам»[24], — если в этих словах Коммина и есть преувеличение, то небольшое.
«Раздачу» начали с Этьена де Веска: он получил графства Авеллино и Альтрипальду, герцогства Асколи и Нолу. Он занимал должности главного камергера, суперинтенданта королевства, председателя Счетной палаты. Представители рода Колонна, римские дворяне, союзные Франции, получили более тридцати фьефов; не обошли при разделе даже королевских слуг. Очень популярным занятием было заключение браков: Карл VIII женил сира де Линьи на герцогине Альтамурской, владевшей частью Апулии. Королевская канцелярия, некоторые служащие которой прибыли в Неаполь вместе с королем, тщетно пыталась умерить эту горячку. То, что многие французы спешили перепродать недавно приобретенное, показывая тем самым, что пришли только нажиться и уйти обратно, придавало завоеванию вид коммерческого предприятия. В общем, положение и состояния отдельных лиц повсюду стремительно менялись. К этому впечатлению добавлялись наглость победителей, совсем как двумя веками раньше, и их распущенность: «Французы — люди трусливые, грязные и распутные»; «Французы — очень разнузданное племя», — писали итальянские хронисты, исполненные ненависти.
Однако чем занимался Карл VIII? Он поселился в Неаполе и считал свое положение прочным; он предоставлял окружающим свободу действий, посещал дворцы, парки, думал лишь о церемониях. Он «рассуждал о своих чепраках и нарядах для въезда и торжественной инвеституры». Что касается крестового похода — то ли цели экспедиции, то ли повода для нее, — то о нем, похоже, никто уже и не помышлял. Хотя епископ Гуркский, посол Максимилиана, специально приехал из Рима в Неаполь, чтобы поддержать в этом короля, тот уже почти не говорил о выступлении на Константинополь. Но, правду сказать, разве эти константинопольские прожекты когда-нибудь были чем-то иным, кроме как предлогом для завоевания Неаполя или игрой воображения?
Вот как «повернулись события» в Италии. Максимилиан и Фердинанд Испанский вступили в переговоры с Венецией. Лодовико вышел из союза с Францией, чтобы взять на себя роль поборника итальянской независимости; он обратился к Венецианской республике и заговорил о европейской интервенции. Коммин, который был в Венеции послом Франции и доводил до де Веска слухи о создании Лиги, тем не менее оказался отчасти обманут: он принял предложения о соглашении, выдвинутые с единственной целью — «говорить одно и делать другое». Договор о создании Лиги был подписан 25 марта 1495 г. на двадцать пять лет. В ее состав вошли папа, Венеция, герцог Миланский, Максимилиан, Фердинанд и Изабелла — монархи, которые были чужестранцами для Апеннинского полуострова, брали на себя обязательства лишь в отношении своих итальянских владений. 1 апреля о ее создании известили Коммина, особо отметив ее чисто оборонительный характер и слова «сохранение мира», записанные в договоре. Но радость, проявившаяся в Венеции, и антифранцузские волнения, вспыхнувшие в Риме, показали весь масштаб только что совершившегося события. Фактически иностранные монархи и итальянские государства объединились для защиты независимости Италии от Карла VIII. «Это первая из коалиций против Франции»; «Это уже Священная лига», — писали современники. Подобных преувеличений довольно, чтобы судить о политике, приведшей к таким результатам.
В последующих эпизодах выявилась вся наивность французов. Сеньор де Веск сумел только вспылить, узнав о создании коалиции. Карл VIII рассуждал как ребенок: «Какой позор, ведь я всегда говорил вам всё!»; «Какие плохие люди эти ломбардцы, и прежде всего папа!» — восклицал он.
Во Франции давно чувствовали угрозу и проявляли беспокойство или недовольство. Дю Бушаж, один из советников короля, оставшийся по эту сторону гор, писал, что страна больше не хочет давать денег. Максимилиан уже начал вооружаться. Сообщение об этом содержалось в официальном письме от 26 февраля 1495 г., которое король послал жителям Труа.
Тем не менее 12 мая состоялось его торжественное вступление в Неаполь, включавшее большой церемониал. Король появился там «одетым в императорское облачение, в шарлаховую мантию с большим отложным воротником, подбитую чистым горностаем с хвостиками, держа круглое и орбикулярное золотое яблоко в правой руке, а в левой — свой большой императорский скипетр, в большой золотой короне на императорский манер, отделанной множеством драгоценных камней, храбро изображая тем самым императора Константинопольского, в каковые произвел его папа, и весь народ в один голос приветствовал его криками "августейший император"... Прекрасные и знатные дамы страны являлись на главных улицах и площадях и, проходя по ним, представляли королю своих юных детей». Потом король направился в собор, где на главном алтаре находилась «глава» святого Януария. На следующий день он устроил пир, где присутствовали знатные сеньоры королевства, которые по завершении трапезы принесли ему присягу на верность «с прекрасными изъявлениями таковой». 20 мая Карл VIII покинул город, оставив вице-королем герцога де Монпансье.
Надо было спешить, если хочешь вернуться во Францию. 6 апреля Лодовико начал вооруженную борьбу с Людовиком Орлеанским, который, рассчитывая предъявить претензии на Миланскую область, оставался с войсками в Северной Италии и очень беспокоил герцога. Людовик даже сумел захватить Новару. Но в то же время за оружие взялись венецианцы, как и соседние князья. Довольно сильную армию возглавил маркграф Мантуанский Франческо Гонзага, генералиссимус Лиги. 1 июня Карл VIII вернулся в Рим, потратив десять дней на дорогу, на которую несколько месяцев назад ему понадобилось тридцать; 13 июня он вошел в Сиену (тринадцать дней перехода вместо двадцати). Обойдя Флоренцию, хоть она и не объявляла себя противницей Франции, прошли через Пизу. Оттуда вышли 23 июня. Тут начались настоящие трудности отступления.
Удалившись из Пизы на север, вышли в очень труднопроходимую местность: слева — море, справа — отроги Апеннин, почти отвесно спускающиеся в Средиземное море. От маленького бурга Виареджо до Сарцаны дорога тянулась вдоль берега, и над ней нависали плато, ощетинившиеся замками (которые отчасти сохранились) или городками: Пьетрасанта, Монтиньозо с башнями, старинный квадратный замок Сарцанелло. Еще северней прохода либо не было вообще, либо он был труднопроходимым. Другая дорога шла из Сарцаны в Парму через перевал Понтремоли. Но апеннинские перевалы, даже невысокие, — это сплошь отвесные стены, жаркие пески, непроходимые леса; все это в сочетании с июльским зноем, казалось, должно было остановить армию. Кроме того, входить в эти опасные ущелья надо было почти на виду у врагов, которые стояли лагерем на восточном склоне с 15 тыс. кавалеристов и 24 тыс. пехотинцев[25]. Гонзага, командовавший ими, 25 июня прибыл в Понте-Таро; там с ним уже соединился венецианский кондотьер Каяццо. Взятие Понтремоли маршалом де Жье смутило войска коалиции и позволило французам пересечь перевал — не без трудностей, особенно для артиллерии.
5 июля французская армия вступила в Форново, откуда двинулась прямо на противника. Нет ничего более запутанного, чем рассказы о сражениях, кроме, может быть, самих сражений. Переговоры еще продолжались, когда битва уже началась. Карл VIII вел себя там как храбрый рыцарь. Надо отметить два основных факта: главные силы французов потеснили венецианцев; отряды маркграфа Гонзага совершили обходное движение и разграбили французские обозы, так что победу могли приписать себе обе стороны. Маркграф возвел капеллу «делла Санта Виттория» [Санта-Мария-делла-Виттория] и поместил туда картину Мантеньи, на которой он стоит на коленях перед Святой Девой, совершая благодарственный молебен[26]. Расчеты итальянских историков, которые оценили битву как «durissima»[27] и насчитали три тысячи убитыми (треть со стороны французов, две трети со стороны союзных войск), отдают преимущество Карлу VIII: в конечном счете он получил то, чего хотел, — возможность пройти. Но союзники не были разгромлены, раз начали преследование французского короля, который довольно скоро свернул лагерь, чтобы прибыть 15 июля в Асти. С тех пор как король покинул Неаполь, прошло шестьдесят дней; отступление продлилось на три месяца меньше, чем наступательный марш.
Ситуация оставалась очень сложной. Казалось, Лига готова действовать. Максимилиан на Вормсском рейхстаге, созванном в июне, обратился с призывом к государствам, враждебным к Франции, и послал в Милан армию в десять тысяч человек; на границе по Пиренеям собирались испанские войска; Лодовико осадил герцога Орлеанского в Новаре при поддержке маркграфа Гонзага. Французская армия почти два месяца пребывала между Турином и Кьери, ожидая подкреплений, которые так и не пришли. В Королевском совете, по-прежнему глубоко расколотом, царил разброд: Жье и Коммин были за мир, Брисонне — против. Порой споры грозили перерасти в драку. Тем не менее, 26 августа договорились с Флоренцией, но на условии, которое невозможно было выполнить, — возвращения флорентийцам Пизы. 16 сентября подписали перемирие, а 9 октября — мир с Лодовико, возвратив ему Новару. 15 октября Карл VIII возобновил обратный путь во Францию.
Тем временем Неаполитанское королевство было почти полностью потеряно, несмотря на победу д'Обиньи при Семинаре 28 июня. В Неаполе вспыхнуло восстание, и 7 июля туда вернулся Фердинанд II. Французов, которых заставали на улицах врасплох, убивали; Веск едва успел укрыться в Кастель-Нуово. Что касается провинций, король-победитель их без труда возвратил себе. Монпансье пытался защищаться с десятью тысячами солдат, которые у него остались; он послал Веска во Францию, прося во что бы то ни стало прислать подкрепления. Но 20 июля 1496 г. он капитулировал в Ателле; 19 ноября свои ворота открыла Гаэта. 25 февраля 1497 г. сдался Таранто, и в тот же день было подписано временное перемирие, распространявшееся на все королевство[28]. Настоящими победителями были венецианцы, получившие от Фердинанда порты Апулии в вознаграждение за их дипломатические действия против Карла.
В Италии все успокоилось, но не сразу, хотя Максимилиан попытался было выполнить задачи Венецианской лиги. Он в 1496 г. созвал в Линдау рейхстаг, призвал там империю оказать помощь против Франции, «создающей в Италии угрозу», а потом, так как немецкие князья остались равнодушны, снарядил за свой счет экспедицию, которая потерпела жалкую неудачу. Он некоторое время бродил по Северной Италии и в конце года вернулся в Германию.
Во Франции внешние события сказались на финансовом положении. 6 марта 1496 г. издали указ, «чтобы оплатить расходы на войну», о принудительном займе с основных городов королевства. С Парижа потребовали 30 тыс. экю, с Труа и Амьена — по 3 тыс., с Бове и т. п. — по тысяче. Король 30 мая написал жителям Труа, чтобы они передали деньги в руки Понше, одного из казначеев; он писал о делах, «столь срочных, что более невозможно ждать»; он обещал вернуть заем за счет финансов Неаполитанского королевства; но это поручительство становилось недействительным уже в тот самый момент, когда давалось. Потом узнали, что к Лиге присоединилась Англия и о браке испанской инфанты Хуаны с австрийским эрцгерцогом Филиппом Красивым, браке, который мог оказаться опасным для Франции. Гравиль советовал снарядить флот, чтобы перекрыть Филиппу доступ из Фландрии в Испанию. К нему не прислушались и, напротив, 15 февраля 1497 г. подписали временное перемирие с Фердинандом Арагонским, превратившееся 25 апреля в перемирие на пять месяцев, которое члены Венецианской лиги по настоянию Испании обещали соблюдать.
В этот самый момент случился один из тех странных поворотов, какие до конца спектакля будут происходить в ходе Итальянских войн: державы, сражавшиеся в Италии против Франции, вступили с ней в переговоры: их предметом стал Апеннинский полуостров, который жаждала заполучить каждая из враждующих сторон. Карл VIII воспрянул духом: 25 ноября 1497 г. он подписал в Алькала-де-Энарес договор об оборонительном и наступательном союзе с Испанией, сопровождавшийся планом раздела Италии. Он рассчитывал также на Максимилиана и Александра VI. В январе 1498 г. он поддержал флорентийцев в их намерениях: он хотел начать поход до Иванова дня!
Его смерть пресекла эти замыслы или по меньшей мере приостановила их выполнение, так как договор в Алькала стал прелюдией к политике Людовика XII. Карл VIII скончался в результате несчастного случая 8 апреля 1498 г. Эту инфантильную жизнь, направляемую случайностью, случайность и завершила.
Некоторые события, случившиеся за Альпами, имели для мировой истории совсем другое значение, чем поход или замыслы Карла VIII. В Риме и во Флоренции боролись с проблемами, возникшими в христианской церкви.
Александр VI отличался сложным характером. Он был прежде всего человеком чувственным и страстным. Даже лицемерие никогда не могло заставить его сдерживать свои прихоти. Неожиданные порывы, постоянно возбужденный, беспокойный ум, крайности в проявлениях смелости и трусости, ненасытная алчность, удовольствие, почти варварское, от подсчета своего золота — этот человек заведомо не был создан для далеко идущих замыслов и взвешенных суждений. Его единственной целью было хорошо жить и избегать всего, что могло нарушить привычный для него образ жизни. Разумеется, не было речи ни о какой вере и ни о каких угрызениях совести по поводу чего угодно. «Александр VI всю жизнь изощрялся в обманах, — пишет Макиавелли, — но каждый раз находились люди, готовые ему верить. Во всем свете не было человека, который бы так клятвенно уверял, так убедительно обещал и так мало заботился о выполнении своих обещаний»[29]. Другой современник, посол Капелло, в 1500 г. писал: «Папе семьдесят лет; он с каждым днем молодеет; его заботы длятся всего одну ночь; он обладает веселым нравом и делает только то, что ему угодно. Его единственное желание — сделать своих детей могущественными. Все остальное ему безразлично». Действительно, кроме себя самого, он любил только своих детей, но прежде всего его подчинил себе, почти запугав, второй сын — Чезаре Борджиа.
Поход Карла VIII не подорвал материального могущества папства, и Александр VI намеревался основать в Папском государстве суверенную династию. Прежде всего, он вступил в борьбу с семьей Орсини, но окончательно так и не сокрушил этот грозный дом, хоть и хвалился, что «его руки красны от крови Орсини». Потом на сцену вышел Чезаре Борджиа. В июне 1497 г. исчез старший сын папы, Джованни Гандийский; после долгих поисков его тело нашли в Тибре; Чезаре попал под сильное подозрение в братоубийстве. Через некоторое время он отказался от кардинальского сана и тем самым получил возможность сыграть, при помощи папы и соучастии Франции, роль кондотьера высокого полета. Так он едва не стал властителем Центральной Италии.
Что касается Флоренции, то после ухода французов она оказалась предоставлена самой себе, и все долго подавлявшиеся чувства горожан вырвались наружу. Еще во время экспедиции Карла VIII было учреждено, возможно, самое демократичное устройство, какое только могла допустить Флоренция. Савонарола, его инициатор, хотел большего: всеобщей реформы церкви, а для начала — низложения Александра VI, папы-симоньяка и клятвопреступника. Он настойчиво писал в посланиях Карлу VIII, Максимилиану, государям Европы: «Клянусь вам именем Господа, что этот Александр — лже-папа!» В ответ он получал лишь равнодушные отписки.
В самой Флоренции суровость его доктрины, непримиримость его веры, строгий надзор за нравами, какой он ввел, вызывали у многих недовольство, которое усердно поддерживали сторонники изгнанного Пьеро Медичи. Вскоре его внешние и внутренние противники вступили в союз. В мае 1497 г. папа рискнул его отлучить. Савонарола, вынужденный обороняться от флорентийской Синьории и от народа, ворвавшегося в монастырь Сан-Марко, где он укрывался, в конечном счете сдался. 13 мая 1498 г. его подвергли пытке, а его сочинения развеяли по ветру. Когда кардинал объявил приговор, отлучавший его от «торжествующей и воинствующей церкви», Савонарола нашел ответ: «От воинствующей церкви — да, — воскликнул он. — От торжествующей — нет!» Действительно, что ни говори, его идеи церковной реформы отчасти восторжествовали в XVI в., как в католичестве, так и в протестантизме. Но, главное, в нем воплотился демократический христианский дух итальянского или, скорей, флорентийского XV века.
После его смерти в Италии освободилось место как для светского папства, так и для любых иностранцев.