Перейдем теперь ко второй жертве.

Петр Лазаревич Войков (Пинхус Лазаревич Вайнер) (1888–1927) – член РСДРП с 1903 года, с 1906-го – в боевой дружине. В 1907-м эмигрировал, изучал химию в Парижском университете. После «проклятого февраля» 1917 года через территорию Германии вернулся в Россию во втором «пломбированном» транспорте вместе с меньшевиком-интернационалистом Ю. О. Мартовым (Цедербаумом) (1873–1923) и межрайонцем А. В. Луначарским (1875–1933).

После большевистского переворота – один из ближайших сподвижников председателя ВЦИК Я. М. Свердлова (1885–1919). Вместе с верными «свердловцами» Шаей Голощекиным (1876–1941) и Г. И. Сафаровым (Вольдиным) (1891–1942) вошел в состав Уральского Совета и взял под контроль ключевую вотчину своего «патрона» Свердлова.

Войков, как комиссар снабжения Уралсовета, был одним из организаторов и исполнителей убийства последнего русского царя Николая II, его семьи и четырех их слуг, совершенного в Екатеринбурге в ночь с 16 на 17 июля 1918 года. Именно Войков, как химик, руководил уничтожением тел, обеспечив доставку серной кислоты и керосина к печально знаменитому заброшенному руднику «Ганина яма». Сохранились все документы, касающиеся этих поставок: требования за подписью Войкова, описи советского гаража и т.д. Но это не все…

Чтобы в полной мере оценить дикий кошмар цареубийства, достаточно дать слово самому Войкову.

«Самая тяжелая работа состояла в разрубании трупов. Войков вспомнил эту картину с невольной дрожью. Он говорил, что, когда эта работа была закончена, возле шахты лежала громадная кровавая масса человеческих обрубков, рук, ног, туловищ и голов. Эту кровавую массу поливали бензином и серной кислотой и тут же жгли двое суток подряд. Взятых запасов бензина и серной кислоты не хватило. Пришлось несколько раз подвозить из Екатеринбурга новые запасы и сидеть все время в атмосфере горелого человеческого мяса, в дыму, пахнувшем кровью....

Это была ужасная картина, закончил Войков. Мы все, участники сожжения трупов, были прямо-таки подавлены этим кошмаром. Даже Юровский и тот под конец не вытерпел и сказал, что еще таких несколько дней, и он сошел бы с ума». (Мельгунов С. П. Судьба императора Николая II после отречения. С. 384.)

Упомянутый Янкель Хаимович Юровский (1878–1938) – еще один «свердловец», непосредственный руководитель убийства царской семьи.

Скрыв, как ему казалось, навсегда следы злодеяния, Войков злорадно сказал: «Мир никогда не узнает, что мы с ними сделали». (Мультатули П. Николай II. Дорога на Голгофу. С. 389.)

После смерти Свердлова в марте 1919 года, последовавшей в результате внутрибольшевистских «разборок», карьера «свердловца» Войкова не впечатляет. Он был назначен заместителем председателя правления Центросоюза, затем введен в состав коллегии Наркомата внешней торговли.

В августе 1922 года Войков назначен дипломатическим представителем РСФСР в Канаде, но не получил агремана, так был причастен к расстрелу царской семьи, да, кроме того, являлся «агентом» Коминтерна, провозглашавшего цели «мировой революции». Подобным персонажам охотно давали разрешение на отъезд из Северной Америки в Россию, но вот на свою территорию пускать не торопились. Подобная проблема возникла у Войкова и при назначении полпредом в Польше, однако эту должность 8 ноября 1924 года он все-таки занял.

Под новый, для него роковой 1927 год, под влиянием выпитого на вечере с сотрудниками посольства, Войков, «держа в руках перстень с рубином, переливающимся цветом крови», который он взял в Екатеринбурге в Ипатьевском доме после расстрела царской семьи, рассказал советскому дипломату, будущему невозвращенцу Г. З. Беседовскому (1896–1963), жуткую историю убийства царской семьи в доме Ипатьева, малую часть которой мы привели выше.

А затем… 7 июня 1927 года на железнодорожном вокзале в Варшаве Войков был смертельно ранен.

Стрелявшим в советского полпреда оказался Борис Софронович Коверда (1907–1987) – сын учителя народной школы Софрона Иософатовича Коверды, эсера, коренного уроженца Полесья, участника Гражданской войны в России на стороне Белого движения и Второй мировой войны на стороне Германии (погиб в 1943 году).

Борис с 1915 по 1920 год находился с семьей в эвакуации в Самаре, где стал свидетелем красного террора: были расстреляны его двоюродный брат и друг семьи – священник Лебедев.

Затем семья вернулась в Вильно. Коверда учился в гимназии русского общества в Вильно, однако оставил школу из-за необходимости зарабатывать. Работал корректором и экспедитором в редакции белорусской антикоммунистической газеты.

В 1927 году, в неполные девятнадцать лет, Коверда приехал в Варшаву, чтобы дождаться приезда высокопоставленного «представителя банды большевиков» и «агента Коминтерна».

В качестве помощников Бориса в организации покушения выступал Михаил Ильич Яковлев (1891–1941) – штабс-капитан артиллерии, воевал в Добровольческой армии и ВСЮР (Вооруженные силы Юга России). Летом 1920 года в чине есаула возглавил конную бригаду в польской армии и в 3-й Русской армии, осенью 1920-го – заместитель генерала С. Н. Булак-Балаховича (1883–1940) в Белой Русской Народной добровольческой армии. В 1927 году жил в Вильно (современный Вильнюс) (с 1920 года – в составе Польши), где издавал русскую газету «Новая Россия». Именно там Яковлев познакомился с гимназистом Ковердой и убедил его в необходимости борьбы с большевиками «любыми средствами». Именно Яковлев передал Борису маузер и 10 патронов к нему. А один из бывших подчиненных Яковлева произвел предварительную разведку путей перемещения Войкова в Польше.

Еще один помощник Коверды – Арсений Васильевич Павлюкевич (1889–1941) – происходил из семьи священника, окончил медицинский факультет Московского университета, был членом монархической организации «Союз Михаила Архангела». Считается деятелем белорусского национализма. Жил в Вильно. В 1924 году стал одним из основателей Временной Белорусской рады, которая стала политическим противником левых белорусских организаций. Издатель «Общественного голоса», переименованного в 1926 году в «Белорусское слово». Помогал Коверде в организации покушения на Войкова. При этом есть версия, что Павлюкевич был двойным агентом (польской разведки и советского ГПУ), что вносит некоторую путаницу в его побудительные мотивы.

Так или иначе, в июне 1927 года юный Коверда несколько дней ждал Войкова на вокзале. И когда деньги на пребывание в Варшаве кончились и он уже собирался уезжать домой, Пинхус Лазаревич таки появился.

7 июня в 9 утра Войков, в сопровождении сотрудника советского посольства Ю. Григоровича, прибыл на главный вокзал для встречи возвращавшегося из Лондона через Берлин полномочного представителя правительства СССР в Англии А. Розенгольца. Встретив Розенгольца, Войков вместе с ним отправился в буфет, а затем оба вышли к спальному вагону скорого поезда, отправлявшегося из Варшавы в Москву в 9.55. В этот момент прозвучал первый выстрел.

Для справки: Аркадий Павлович Розенгольц (1889–1938) – родился в богатой еврейской семье, член РСДРП с 1905 года, в 1922 году вел тайные переговоры о сотрудничестве РККА (Рабоче-Крестьянской Красной Армии) и рейхсвера (вооруженных сил Германии), с 1923 года – начальник ВВС РККА, в 1925–1927 – полпред в Великобритании, вел шпионскую деятельность, что привело к разрыву англо-советских дипломатических отношений в 1927 году. С 1934 года – кандидат в ЦК ВКП(б). Арестован в октябре 1937-го по обвинению в попытке совершения теракта против Сталина в 1934 году. Расстрелян в марте 1938 года. Жена Зоя Александровна расстреляна. Сын Валерий, сестра Ева Левина-Розенгольц и брат Герман репрессированы, дочь Елена застрелилась.

Коверда не сразу попал в Войкова, хотя выпустил в него, убегавшего и отстреливавшегося, всю обойму пистолета – всего шесть пуль. В цареубийцу попали лишь две, и он скончался от ранений в больнице. Ни один из выстрелов Войкова в Коверду цели не достиг. Как лично убедился бравый советский полпред, все-таки противостоять вооруженному человеку— не то же самое, что стрелять в безоружных женщин и детей.

Полицейские, дежурившие на вокзале, отметили в своих показаниях на суде, что Борис Коверда не пытался скрыться, был совершенно спокоен во время ареста и сказал лишь: «Я отомстил за Россию, за миллионы людей».

В ходе суда адвокат Мариан Недзельский произнес блестящую речь, часть которой мы позволим себе процитировать:

«Господа судьи! В истоках человеческого существования кроется возникновение той заповеди, которая заключается в простых словах: не убий! Еще тогда, когда велась обычная будничная борьба за каждое приобретение, когда более сильный перегрызал более слабому горло в борьбе за пищу, в человеческой душе зарождалось понимание того, что существование и развитие человечества должно быть основано не на убийстве, а на уважении к человеческой жизни. Это неясное, подсознательное чувство в течение тысячелетий пустило в человеческих обществах такие глубокие корни, что превратилось в главную и самую важную заповедь среди тех заповедей, на которых основано существование мира. Почти 2000 лет прошло с того момента, когда Великий Учитель придал этой заповеди, уже созревшей в представлении лучших современных людей, новое глубокое значение и содержание, сказав: “Люби ближнего, как самого себя!” Вся позднейшая история Европы и мира является только борьбой за воплощение этих святых заповедей в жизнь.

Среди преследований и битв, среди религиозных диспутов и ученых споров одна идея росла и крепла, идея необходимости дать человеческой жизни защиту, ибо это является основным условием всякого прогресса, без которого невозможно представить себе истинную цивилизацию. И вот в XX столетии казалось, что близок момент полного триумфа этой святой заповеди. Сознание ее правды сделалось общим во всем мире, и только в самых глухих его уголках, на островах среди океана, сохранились следы людоедства. А у народов цивилизованных продолжало существовать лишь понятие о допустимом пролитии крови в военных столкновениях, в защите прав и интересов отдельных народов. Но и эти пережитки прошлого уже колебались под могучим дуновением идеи всеобщего мира, могущего раз навсегда вычеркнуть войну из числа средств к разрешению человеческих споров. И вот в этот исторический момент на востоке Европы разверзлись врата адовы, и на земной поверхности оказалась кучка лжепророков, провозглашающих новые принципы: ошибочен путь, по которому до сих пор шло человечество, бесплодна любовь к ближнему. Лишены всякого значения завоевания христианской этики в человеческой совести и писаные законы народов, убийство и месть являются заповедью будущего, которое следует строить на крови и развалинах.

“Мы уничтожаем девять десятых человечества ради того, чтобы она десятая дожила до победы большевизма”, – сказал первый пророк Ленин. “Единственной формой победы является уничтожение противника”, – прибавил второй пророк Троцкий. Третий, Бухарин, заявил, что только казни и убийства образовывают сознание коммунистического человека. Дзержинский считал кровавый террор чрезвычаек признаком народного гнева, получившего систематическое оформление. Зиновьев прославляет убийства сотен тысяч людей, называя их славой русской революции. Диктатор Украины, Лацис, цинически выдвигает новый принцип юстиции, перед которым содрогнулась бы даже душа полудикого, примитивного человека: “Не ищите доказательств того, что подсудимый словом или делом выступал против советской власти. Первым вопросом должно быть, к какому классу он принадлежит. Это должно решить вопрос о его судьбе. Нам нужно не наказание, а уничтожение”. А существует, кроме того, заявление одного из этих лжепророков, которое, как молния, освещает самые глубокие тайники темной души новой религии и возглашает миру смертный приговор всем достижениям христианской цивилизации. “Долой любовь к ближнему! – сказал Луначарский. – Мы должны научиться ненависти. Мы ненавидим христиан, даже лучшие из них – наши враги. На знаменах пролетариата должны быть написаны лозунги ненависти и мести!” И из всех этих заявлений выпирает одно-единственное слово – убей, убей, убей!.. Убей старика и ребенка, убей солдата и гражданина, убей пастыря, убей женщину, убей беззащитного больного, убей…

Кто-нибудь может подумать, что нет той сатанинской силы, которая могла бы воплотить эти страшные лозунги в жизнь. Напрасная наивность! Банда кровожадных палачей захватила в свои руки власть над великой русской страной и совершила преступление, погрузив целый народ в море крови и слез. Пущена в ход машина уничтожения, убившая несчетное число людей. По подсчетам С. Мельгунова – 1.700.000 человек убито по распоряжению кровавой чрезвычайки. Кто же не понимает того, что когда совершался этот кровавый погром, ужас охватил весь русский народ, и всеми возможными путями вырывались из пределов страны многочисленные изгнанники, которые, спасая свои головы от меча палачей, потеряли все, что было им дорого: потеряли родину, потеряли родную землю, потеряли имущество». (Дело Коверды. Июнь 1927. С. 73–76.)

И в продолжение той же речи: «Борис Коверда был, как мы здесь слышали, образцовым и верующим христианином… Инстинкт убийства, родившийся в чистой душе Коверды, является не чем иным, как брызгой пены с гребня волны, гонимой северным ветром по безбрежному морю крови, пролитой большевиками». (Дело Коверды. Июнь 1927. С. 79–80.)

Адвокат Павел Андреев, в свою очередь, оспорил утверждение прокурора, что столкновение между Ковердой и Войковым – это борьба между двумя русскими, по-разному относящимися к состоянию своей страны:

«Нет, Коверда страдал несчастиями своей Родины, боролся за нее, а Войков был не представителем Родины Коверды, а ужасного, возникшего на крови и питающегося кровью государственного новообразования, которое даже на своих знаменах уничтожило имя России. Родина – это не только территория, не только совокупность людей, Родина – это комплекс традиций, верований, стремлений, святынь, культурных достижений и исторической общности людей и земли, ими населенной. Родина – это история, в которой развивается нация. А разве СССР может создать нацию? Нет!» (Дело Коверды. Июнь 1927. С. 84–85.)

Сам Коверда, когда спросили, зачем он это сделал, заявил:

«Я за национальную Россию и против интернационала». (Дело Коверды. Июнь 1927. С. 12.)

Выступая на судебном процессе, Коверда сказал:

«Мне жаль, что я причинил столько неприятностей моей второй родине – Польше. Вот в газетах пишут, что я монархист. Я не монархист, а демократ. Мне все равно: пусть в России будет монархия или республика, лишь бы не было там той банды негодяев, от которой погибло столько русского народа». (Дело Коверды. Июнь 1927. С. 52.)

Обвиняемый, над которым висела опасность смертной казни, был приговорен польским судом к бессрочным каторжным работам.

Приговор был выслушан Ковердой и всеми присутствующими на суде стоя. Когда оглашавший приговор председатель суда Гуминский дошел до слов о бессрочной каторге, вздох облегчения прошел по залу. Коверда встретил приговор с выражением радости на лице, а его отец подбежал к скамье подсудимых, крепко обнял и поцеловал сына. После чего тот под конвоем полиции был уведен в тюрьму.

Неизвестный поэт посвятил Борису Софроновичу Коверде такие строки:

Ответ большевистского правительства был стандартным. В ночь с 9 на 10 июня в Москве, «в ответ» на убийство Войкова, было расстреляно без суда 20 представителей знатных семей бывшей Российской империи.

Правда, в этот раз говорили не только «товарищи маузеры». Замолвил слово за цареубийцу в своей Декларации от 29 июля 1927 года и «красный» митрополит Сергий (Страгородский) (1867–1944): «Всякий удар, направленный в Союз, будь то война, бойкот, какое-нибудь общественное бедствие или просто убийство из-за угла, подобное варшавскому, сознается нами как удар, направленный в нас».

Польское правительство выразило вдове Войкова и советскому правительству соболезнование и выполнило все формальные обязательства, вытекающие из наличия дипломатических отношений между Польшей и СССР. 10 июня гроб с останками Войкова в особом поезде был перевезен в Москву.

Яковлев в 1932–1934 годах сотрудничал с польской разведкой как ее агент во Франции, Бельгии и Германии. После начала Второй мировой войны Яковлев был участником антинемецкой подпольной группы, организованной генералом С. Булак-Балаховичем. Был арестован немцами в 1940 году, погиб в 1941-м (расстрелян или умер в концлагере).

Павлюкевич в 1928 году как советский шпион был приговорен польским судом к 12 годам каторги. В сентябре 1939 года был заключен в концлагерь и назначен одним из врачей. После начала Второй мировой войны жил в Варшаве, в 1940 году был арестован немцами и вскоре погиб (расстрелян или умер в концлагере).

Что касается Бориса Коверды, то спустя 10 лет после приговора польского суда, 15 июня 1937 года, он был амнистирован, вышел на свободу и отправился в Югославию, где в 1938 году сдал экстерном экзамен на аттестат зрелости при русском кадетском корпусе в Белой Церкви. Начало Второй мировой войны застало Коверду в Польше.

Проживая в Варшаве, вступил в ряды дивизии вермахта «Руссланд», позднее переименованной в 1-ю Русскую Национальную Армию, совершал поездки на оккупированные территории СССР (например, в Псков в 1943 году). В мае 1945 года вместе с отступавшими частями Русской Национальной Армии бывшего офицера Российской Императорской армии и белого эмигранта, генерал-майора Б. А. Хольстон-Смысловского (1897–1988) прибыл в Лихтенштейн, где русские военнослужащие этой армии нашли убежище от выдачи в СССР.

После войны в течение нескольких лет, уже с женой и дочерью, Коверда находился последовательно в Швейцарии, Франции и ФРГ, откуда в 1949 году семья перебралась в США, где до 1963 года работал в газете «Россия» (Нью-Йорк), затем в типографии «Нового русского слова». Был знаком с А. И. Солженицыным (1918–2008).

Умер Борис Коверда 18 февраля 1987 года в Вашингтоне. Похоронен на кладбище Успенского женского Новодивеевского монастыря в Нануэте, Нью-Йорк.

Один из виднейших представителей русской поэзии Серебряного века Константин Бальмонт (1867–1942) посвятил вышеописанным событиям стихотворение «Кремень».