Итак, мы последовательно рассмотрели события в России 1917–1923 годов и, на наш взгляд, имели возможность убедиться, что значение «интервенции 14 империалистических стран», во всяком случае исходя из соотношения потерь противоборствующих сторон, сильно преувеличено, в то время как роль красных интернационалистов в захвате большевиками власти в Петрограде, а затем и всей стране, в удержании этой власти в самые критические периоды, а также в победе большевиков в Гражданской войне, мягко говоря, сильно недооценена.

Остается вопрос: как могли такие, казалось бы, незначительные силы красных интернационалистов (от 29 500 бойцов в первые месяцы до 300 000 в дальнейшем) решительным образом повлиять на ситуацию в огромной стране, в которой на начало 1917 года проживало более 190 млн человек?

Собственно, косвенный ответ на это дал лично «товарищ» Ленин: «Сила авангарда раз в 10, в 100 раз и более велика, чем его численность. Возможно ли это? Может ли сила сотни превышать силу тысячи? Может и превышает, когда сотня организована. Организация удесятеряет силы». (Ленин В. И. ПСС. Т. 24. С. 34.)

Как точно сказано, если принять во внимание характерную для красных военнопленных-интернационалистов военную подготовку, боевую слаженность, спаянность по национальному признаку и отсутствие возможности отступления из чужой для них страны.

Но чтобы внести окончательную ясность, процитируем фундаментальный труд бывшего правого эсера, великого русского и американского ученого, профессора Петроградского, а затем Гарвардского университетов Питирима Сорокина (1889–1968) «Социология революции»:

«Небольшая, но хорошо организованная группа может управлять группой, в десятки раз ее превосходящей по числу. Отряд полицейских в 20 человек может разогнать толпу в несколько тысяч. Дисциплинированная воинская часть побеждает гораздо более (много)численную, но плохо вооруженную и организованную армию… Армия большевистских преторианцев в несколько десятков тысяч способна была властвовать и насиловать многомиллионную массу. Это делать было тем легче, что к этому времени (1919 и позднейшие годы) пролетариата в городах почти не стало: с развалом промышленности состав его сократился в 4–5 раз. Получилась “диктатура пролетариата без пролетариата”. Массовые выступления его стали невозможными. Кулак многотысячной пролетарской массы перестает существовать....

Еще бессильнее оказалась деревня. Население России, разбросанное на 1/6 части земного шара, распылено, очень редко и потому не в состоянии организованно выступить сразу и действовать планомерно. Это затруднялось и тем, что печать была захвачена властью, все другие органы ее были закрыты. Власть же захватила почту, телеграф, телефон, пути сообщения и общения… Один и тот же отряд сегодня расправлялся с одним селом, завтра перебрасывался за десятки верст, послезавтра – на новое место и таким путем мог подавлять десятки восстаний. Армия же “усмирителей” в несколько десятков тысяч легко расправлялась со многими миллионами.

Большую роль сыграла и усталость масс вместе с голодом. Истощенные, обессиленные, утомленные пятью годами войны и революции, они не имели достаточно энергии для борьбы. Террор при этих условиях вызывал легко покорность и апатию.

С другой стороны, надо отдать должное и власти. Она проявила громадную энергию в организации карательных отрядов. Питая их сытно за счет населения, предоставляя им свободу грабить и насиловать, ежечасно гипнотизируя их своей агитацией, она спаяла их в единую, крепко сплоченную группу преторианцев и связала судьбу и благополучие последних со своей собственной судьбой». (Сорокин П. Социология революции. С. 471–472.)

На наш взгляд, пришла пора отбросить ложную «сдержанность советских историков» и провести системное исследование роли интернационалистов, а главное, тех сил, которые обеспечили их участие в российских событиях на стороне большевиков.

Приведем слова президента Американской исторической ассоциации Джеймса Макферсона: «История представляет собой непрерывный диалог между настоящим и прошлым. Интерпретации прошлого могут меняться вследствие нахождения новых исторических данных, появления новых вопросов к уже открытым данным, за счет лучшего видения прошлого, которое наступает с течением времени. Не существует единой, вечной и неизменной “истины” о событиях прошлого и их значении. Бесконечные попытки историков разобраться в прошлом, по сути “ревизионизм”, как раз и делают историческую науку жизненно важной и значимой».

И последнее: 12 декабря 1924 года в Берлине скончался Александр Парвус (Гельфанд). К концу жизни этот человек, столь эффективно поспособствовавший захвату власти в России «товарищем» Лениным и Ко, получил таки гражданство столь милой ему Германии. Кроме того, ему принадлежали многие миллионы в Женевском банке, три дома в Копенгагене, замок в Швейцарии и дворец на острове посреди озера Ванзее в Берлине.

А умер Парвус от инсульта, по-видимому, став жертвой избыточного веса – к тому времени он весил почти 150 кг. Он менее чем на одиннадцать месяцев пережил Ленина.