После «признания» Финляндии для большевиков наступило время оплатить счета Германии и Австро-Венгрии. В идеале, с большевистской точки зрения, с этими странами также нужно было провернуть «финский» трюк: сначала воспользоваться их услугами, а потом устроить им «пролетарскую революцию». И частично это даже получилось: так, с 21 марта по 6 августа 1919 года просуществовала Советская республика в Венгрии, а в Германии произошла так называемая Ноябрьская революция 1918 года, в ходе которой возникали Бременская (10 января – 9 февраля 1919 года) и Баварская (13 апреля – 3 мая 1919 года) советские республики. Однако это произошло уже после поражения Центральных держав в Первой мировой войне, а все перечисленные «советские» образования оказались нежизнеспособными…

Но вернемся в 1917 год. Уже 22 декабря начались переговоры советской делегации с Германией и ее союзниками в Брест-Литовске. Несмотря на разногласия по конкретным условиям Брестского мира, поддержка большевиков интернационалистами не только не прерывалась, а, наоборот, встала на поток.

Вот документ: 9 декабря 1917 года «Нахрихтен Бюро» – Троцкому: «Согласно Вашему поручению. Разведочным Отделением 29 ноября был командирован в Россию майор фон Бельке, установивший там разведку за силами Донского Войскового Правительства. Майором был организован отряд из военнопленных, которые и принимали участие в боях. В этом случае военнопленные, согласно указаниям, сделанным июльским совещанием в Кронштадте с участием: гг. Ленина, Зиновьева, Каменева, Раскольникова, Дыбенко, Шишко, Антонова, Крыленко, Володарского и Подвойского, были переодеты в русскую солдатскую и матросскую форму…

Майор фон Бельке с паспортом финна Упо Муури возвратился в Петербург и выступит сегодня с докладом в кабинете Председателя Совета в 10 час. вечера.

За начальника Отделения Р. Бауэр». (Грицанов А. А., Тарас А. Е. Научный антикоммунизм и антифашизм. С. 107.)

В конце 1917 года только в Петрограде выходило 7 специальных газет на иностранных языках, ориентированных на интернационалистов, на немецком – 2, на польском – 2, на румынском – 2, на венгерском – 1. (Конев А. М. Красная гвардия на защите Октября. С. 105.)

Общее же число бойцов-интернационалистов в первые месяцы после большевистского переворота превышало 29 500 человек. (Конев А. М. Красная гвардия на защите Октября. С. 116.)

Сравним эти цифры с численностью Русской Белой Добровольческой армии в январе 1918 года – 4000 человек.

С конца января 1918 года руководство всеми делами военнопленных было сконцентрировано во Всероссийском бюро пленных при Военном отделе ВЦИК, чью деятельность направлял лично Председатель ВЦИК Я. М. Свердлов.

28 января 1918 года Уральский областной комитет РСДРП(б) сообщал в Секретариат ЦК, то есть Свердлову: «во всех областях кипит работа. Организуем военнопленных». (Конев А. М. Красная гвардия на защите Октября. С. 108.)

И уже через некоторое время в Красную гвардию Екатеринбурга были приняты первые 200 интернационалистов. (Конев А. М. Красная гвардия на защите Октября. С. 108.)

21 февраля 1918 года в Петрограде прошло совещание Бюро пленных при Военном отделе ВЦИК и Центра военнопленных, которым руководили будущий глава Советской республики в Венгрии Бела Кун (1886–1938), серб М. Радошевич, чех Ф. Бенеш. Было принято решение образовать по всей стране революционные комитеты военнопленных, в задачи которых должна была входить «борьба с контрреволюционными элементами». (Интернационалисты. С. 132.)

И это несмотря на то, что три дня назад, 18 февраля 1918 года, германское командование, раздраженное затягиванием переговоров со стороны советской делегации, отдало приказ своим войскам начать наступление по всему фронту от Балтийского моря до Карпат. Основной удар наносился по направлению на Петроград. Большевистские части панически бежали, бросая орудия и пулеметы.

Германский генерал Гофман записал в своем дневнике 22 февраля 1918 года: «Это самая комическая война, которую только можно себе представить. Она ведется только на железной дороге и на грузовиках. Сажают какую-нибудь сотню пехотинцев с пулеметами и одной пушкой на поезд и отправляют до ближайшей станции. Берут станцию, большевиков арестовывают и продвигаются дальше. Это, по крайней мере, имеет некоторый интерес новизны». (Гофман М. Главный противник – Россия. С. 446.)

Действительно, немцы действовали небольшими разрозненными отрядами в 100–200 человек, собранными из добровольцев. Из-за царившей у большевиков паники и слухов о приближении мифических германских войск города и станции оставлялись без боя еще до прибытия противника. Двинск, например, был взят немецким отрядом в 60–100 человек. Псков был занят небольшим отрядом немцев, приехавших на мотоциклах. В Режице германский отряд был столь малочислен, что не смог занять телеграф, который работал еще целые сутки…

3 марта 1918 года в Брест-Литовске советская делегация «не читая» подписала мирный договор с Германией. Церемония подписания состоялась в Белом дворце Брестской крепости. (Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. 2. С. 118.)

Вариант договора, подписанный 3 марта, оказался гораздо тяжелее для России, чем тот, который предлагался в декабре 1917-го.

Ю. Фельштинский: «В смысле территориальных изменений Брест-Литовское соглашение предусматривало очищение Россией провинций Восточной Анатолии, Ардаганского, Карсского и Батумского округов “и их упорядоченное возвращение Турции”, подписание немедленного мира с Украинской республикой и признание мирного договора между Украиной и странами Четверного союза. Фактически это означало передачу Украины, из которой должны были быть выведены все русские и красногвардейские (не русские? – Ю.Б.) части, под контроль Германии. Эстляндия и Лифляндия также очищалась от русских войск и Красной гвардии. Восточная граница Эстляндии проходила теперь примерно по реке Нарве. Восточная граница Лифляндии – через Чудское и Псковское озера. Финляндия и Аландские острова тоже освобождались от русских войск и Красной гвардии, а финские порты – от русского флота и военно-морских сил.

На отторгнутых территориях общей площадью 780 тыс. кв. км с населением 56 миллионов человек (треть населения Российской империи) до революции находилось 27 % обрабатываемой в стране земли, 26 % всей железнодорожной сети, 33 % текстильной промышленности, выплавлялось 73 % железа и стали, добывалось 89 % каменного угля, находилось 90 % сахарной промышленности, 918 текстильных фабрик, 574 пивоваренных завода, 133 табачные фабрики, 1685 винокуренных заводов, 244 химических предприятия, 615 целлюлозных фабрик, 1073 машиностроительных завода и, главное, 40 % промышленных рабочих, которые уходили “под иго капитала”». (Фельштинский Ю. Крушение мировой революции. С. 286–287.)

Плюс к перечисленному Россия выплачивала 6 миллиардов марок репараций и возмещала убытки, понесенные Германией в ходе революции, – еще 500 миллионов золотых рублей.

Таким образом, расчет с Германией был произведен. Но поскольку в один день или даже месяц все условия, зафиксированные в Бресте, выполнить было невозможно чисто технически, большевистское правительство гарантировало себе немецкую поддержку еще на довольно длительное время. Собственно, большевистская Россия, возможно, так и осталась бы сателлитом Германии, если бы не Антанта и США, чьи армии в ноябре 1918 года принудили Центральные державы к капитуляции.

А сразу после Бреста, говоря о расчетах с Германией, русский журнал «Новый Сатирикон» иронизировал:

«– Кто правит Россией, Ульянов иль Ленин? – задавался вопросом один из читателей журнала.

– Ни тот, ни другой, – отвечала ему редакция. – А третий: Гогенцоллерн!» (Майсурян А. Другой Ленин. С. 272.)

И еще: «Карта России из географической сделалась обыкновенной игральной. И самой маленькой. Любой король ее бьет». (Майсурян А. Другой Ленин. С. 276.)

«Газета “День” шутила, что большевики выражают волю “подавляющего большинства… прусского народа”». (Майсурян А. Другой Ленин. С. 273.)

Академик Д. С. Лихачев (1906–1999) позднее вспоминал: «Когда был заключен позорный Брест-Литовский мир, было невозможно поверить, что это не прямая измена, не дело рук самих врагов нашей родины». (Лихачев Д. С. Воспоминания. С. 157.)

Писатель В. Г. Короленко (1853–1921) 19 марта 1918 года сделал в своем дневнике характерную запись:

«Немцы заняли Киев, движутся к Полтаве. На днях был П. Д. Долгоруков. Его знакомая приехала из Киева в аккуратно составленном и аккуратно вышедшем поезде. Стоило прийти немцам, и русские поезда пошли как следует. Доехала до Ромодана. Полторы версты пешком, а там опять теплушка, опять грязь, разбитые окна, давка, безбилетные солдаты, отвратительный беспорядок. И этому народу, не умеющему пустить поезда, внушили, что он способен пустить всю европейскую жизнь по социалистическим рельсам. Идиотство… Кровавое и безумное». (Короленко В. Дневники. 1917–1921. С. 87.)

А вот еще иллюстрация к расчету «за германские услуги». Великий русский певец Ф. И. Шаляпин (1873–1938) вспоминает, как большевики отняли у него картины, которые он успел приобрести во время своей блистательной оперной карьеры.

Об этом с Федором Ивановичем беседовал лично один из большевистских лидеров Л. Б. Каменев, начав, впрочем, со столового серебра:

«– Конечно, тов. Шаляпин, вы можете пользоваться серебром, но не забывайте ни на одну минуту, что в случае, если это серебро понадобилось бы народу, то народ не будет стесняться с вами и заберет его у вас в любой момент…

Картины, которые у меня висят, тоже народные. Почему это вы один любуетесь на них? Хе… хе… Народ тоже картины любит…

Пожалуй, правда, думал я. Но когда я затем видал эти картины в Берлине на выставке у антикваров, я спрашивал себя, о каком же народе он толковал: русском или немецком?» (Шаляпин Ф. Маска и душа. С. 235, 236–237.)

12 марта 1918 года большевистское правительство выехало из Петрограда в Москву, подальше от немецких войск, а заодно и от не в меру беспокойных питерских пролетариев.

И тут же мы находим свидетельства присутствия интернационалистов.

Аркадий Альфредович Борман (1891–1974), сын члена ЦК Конституционно-демократической партии, писательницы Ариадны Тырковой-Вильямс (1869–1962), агент контрразведки Добровольческой армии, некоторое время по заданию последней работавший в большевистском комиссариате внешней торговли в Москве, описывает свою поездку в Кремль в 1918 году:

«Едем на комиссарском автомобиле. Первая проверка документов при въезде. Видно, однако, что публика малограмотная. Документов не разбирают, но вид автомобиля внушает полное доверие. Нас обгоняет в открытом автомобиле Троцкий. У него вид хозяина – уверенный и спокойный. Вторая проверка наверху под башней уже более тщательная. Мы в Кремле. После шумных и модных улиц поражает тишина и пустота. Точно все вымерло… Большая площадь перед зданием судебных установлений завалена ящиками со снарядами. Они лежат в беспорядке. Кое-где стоят пушки без передков. Между ними бродят военнопленные в немецкой и австрийской форме. Как потом я узнал, в Кремле формировались коммунистические германские и мадьярские части. Ни орудия, ни они никем не охраняются. Надеются на внешнюю охрану Кремля, которую несет латышский батальон». (Русское прошлое. Кн. 1. Л.: Свелен, 1991. С. 128–129.)

И действительно, глаза белого разведчика не обманули его.

После Бреста число интернационалистов в 29 500 человек стало неуклонно расти. Члены германской миссии по перемирию и заключению мира посетили несколько лагерей военнопленных, разъясняя им задачу. И нужный размах был достигнут.

В июне 1918 года Народным комиссариатом по военным и морским делам была образована Комиссия по формированию интернациональных групп РККА при ВЦИК. (Интернационалисты. С. 575.)

В июле–ноябре 1918 года члены Комиссии выезжали в места концентрации военнопленных, где создавали местные секции Комиссии по формированию интернациональных отрядов. В частности, представители Комиссии посетили Нижний Новгород, Пензу, Арзамас, Рязань, Тулу, Орел, Курск, Ярославль, Казань, Симбирск. О результатах своей работы Комиссия докладывала непосредственно председателю ВЦИК Свердлову. (Интернационалисты. М.: Наука, 1967. С. 575.)

Так, например, по свидетельству австрийца Бергера, воевавшего в дальнейшем в составе знаменитой 1-й Конной армии Буденного, вместе с ним около 4000 бывших военнопленных из одного лагеря вступили в ряды Красной Армии весной-летом 1918 года. (Интернационалисты. С. 573.)

Немецкая аргументация секрета не составляет. Вот документ:

«Статс-секретарь иностранных дел – послу в Москве

Телеграмма № 121 Берлин, 18 мая 1918 г., на телеграмму № 122

Используйте, пожалуйста, крупные суммы, так как мы заинтересованы в том, чтобы большевики выжили. В нашем распоряжении фонды Рицлера. Если потребуется больше, телеграфируйте, пожалуйста, сколько. Отсюда очень трудно сказать, кого следует поддерживать в случае падения большевиков. Если будет действительно сильный нажим, левые эсеры падут вместе с большевиками. Мне кажется, это единственные партии, которые основывают свои позиции на Брест-Литовском мире. Кадеты как партия против Германии, монархисты тоже будут за пересмотр Брестского мирного договора. Не в наших интересах поддерживать монархическую идею, которая воссоединит Россию. Наоборот, мы должны, насколько возможно, помешать консолидации России и с этой целью поддерживать крайне левые партии.

Кюльман». (Германия и революция в России. 1915–1918: Сборник документов. С. 220–221.)

Историк И. Бунич резюмирует: «Возможность послужить фатерлянду, а заодно пограбить на чужой территории вдохновила многих, и буквально, как по мановению волшебной палочки, большевики при полном развале прочих воинских структур ощетинились прекрасно обученной и организованной армией, насчитывавшей более трехсот тысяч человек». (Бунич И. Золото партии. С. 25.)

Последнюю цифру подтверждает и Советская энциклопедия: «Всего в составе Красной Армии в разное время находилось до 300 тыс. интернационалистов». (Советская историческая энциклопедия. Т. 6. С. 160.)

Собственно, выбор, который стоял перед освобожденными военнопленными, был весьма прост: или Западный фронт мировой войны, со всеми его ужасами, или участие в большевистских карательных частях и организациях, с возможностью легкой наживы и сравнительно минимальными шансами на гибель.

Именно здесь кроется разгадка «бесчисленного» количества «латышских стрелков», наводнивших Советскую Россию. Понятно, что были среди них и реальные латыши, но последних просто физически не могло быть настолько много, чтобы удовлетворить все потребности большевиков в надежных и безжалостных военных кадрах.

Коротко поясним: первые латышские национальные воинские формирования были созданы в Российской империи по приказу генерала Алексеева, в то время командующего Северо-Западным фронтом, в июле 1915 года из добровольцев – жителей Лифляндской, Курляндской и Витебской губерний. Уже через год численность латышских стрелков в составе Русской армии достигла 11 500 человек. К февралю 1917 года – порядка 40 000, в составе восьми стрелковых полков.

Важно отметить, что далеко не все латыши поддержали большевиков. Так, часть стрелков, отступивших из Латвии в феврале 1918 года, приняла решение не участвовать в гражданской войне. Порядка 9500 стрелков воевало на стороне Белого движения. Например, в Сибири, при поддержке командующего войсками Антанты в России французского генерала Жанена, из латышей были сформированы Имантский полк и Троицкий батальон.

Что же касается армии Красной, то Латышская дивизия, воевавшая на фронтах Гражданской войны, к марту 1920 года насчитывала всего 17 000 солдат и командиров, разделенных на 9 полков.

Кстати, 11 августа 1920 года, по примеру Финляндии, Советская Россия признала независимость Латвии. 28 ноября 1920 года, после окончания боев с белыми за Крым, участвовавшая в них Латышская дивизия была расформирована, после чего порядка 12 000 стрелков вернулись на родину.

Интересно, что на устроенном большевистским командованием «параде победы» в Крыму латыши промаршировали под звуки гимна «Боже, спаси Латвию».

Впоследствии, при создании мифа о «Великой Октябрьской революции», советские «историки» продемонстрировали истинно творческий подход к фальсификации истории собственной страны. Но если, например, фигуру Израиля Лазаревича Гельфанда (Парвуса), финансировавшего ленинцев, удалось попросту вычеркнуть из анналов, то с сотнями тысяч интернационалистов поступить таким же образом не представлялось возможным. Тогда и был придуман универсальный образ «красного латышского стрелка», который объяснял все странности этих персонажей разом – и непонятный язык, и отсутствие родственных связей среди русского населения, и беспощадность к врагам, казалось бы, соотечественникам. И что самое главное, «преданность революции» – а куда бы они делись из огромной чужой страны, если бы их работодатели потерпели поражение?