В день переворота 26 октября казачьи части 3-го кавалерийского корпуса под командованием генерала П. Н. Краснова начали движение на Петроград с целью наведения порядка. К командованию корпуса присоединился бывший глава Временного правительства А. Ф. Керенский, предусмотрительно бежавший с помощью посольства США из Зимнего дворца накануне штурма.

27 октября красновцы заняли Гатчину, 28-го – Царское Село. Далее возникла пауза. Керенский обещал генералу подкрепления, которые, однако, так и не прибыли. Несмотря на это, 29-го, узнав о боях в столице, Краснов отдал приказ своему отряду наступать. В итоге семи сотням казаков противостояли большевистские отряды общим числом более 10 000 человек. И тем не менее первоначальный успех был на стороне красновцев. Рассеяв двумя шрапнельными залпами красногвардейцев, казаки начали продвигаться к столице со стороны Пулковских высот.

И вновь к запаниковавшим было большевикам пришла помощь.

«Выдвинутая вперед сотня уральских казаков пыталась сходу овладеть высотами, но вынуждена была отступить под великолепно координированным и управляемым огнем. Казачьи офицеры, прошедшие через годы войны, быстро поняли по «почерку», кто занял оборону на высотах. Немцы! Не поверивший им генерал Краснов сам выехал в сторожевое охранение. Сомнений не было. Немецкая пехота и артиллерия преградили путь к “революционному” Петрограду». (Бунич И. Золото партии. С. 24.)

Это обстоятельство вынужден был подтвердить даже Керенский, подводя итоги дня 30 октября 1917 года: «В рапорте, поданном мне вечером этого дня генералом Красновым, прямо говорилось, что матросы сражались по всем правилам немецкой тактики и что среди них были взяты в плен люди, не говорившие ни слова по-русски или говорившие с немецким акцентом». (Октябрьская революция: Мемуары. С. 194.)

Так и не дождавшись подкреплений, под угрозой окружения, генерал Краснов отдал приказ отступить.

1 ноября в Гатчину прибыли представители матросов и железнодорожников с целью заключить перемирие с казаками Краснова. После коротких переговоров в Гатчину вошли русские большевистские отряды. Не будучи еще уверенными в собственных бойцах, их командиры хранили перемирие.

В Петрограде среди большевистской верхушки известие о прекращении наступления отряда Краснова вызвало ликование.

В тот же день, 1 ноября 1917 года, русская поэтесса Зинаида Гиппиус записывает в своем Дневнике: «По городу открыто ходят всем известные германские шпионы. В Смольном они называются: “представители германской и австрийской демократии”». (Гиппиус З. Дневники. С. 235.)

И еще одно свидетельство очевидца: «По городу блуждают немецкие офицеры, снабженные разрешениями большевистского правительства. Попадаются на улицах и немецкие солдаты. Нет никаких сомнений, что все восстание организовано немцами и на немецкие деньги…» (Арутюнов А. Ленин. Досье без ретуши. Т. 1. С. 229.)

2 ноября генерала Краснова с начальником штаба вызвали для переговоров в Смольный. Несмотря на данные гарантии безопасности, попытались было арестовать. Однако после протестов комитета 1-й Донской дивизии отпустили, разрешили и командирам, и вообще всем желающим выехать с оружием на Дон. Вопреки распространенной версии, никакой клятвы прекратить борьбу с большевиками генерал Краснов не давал, да и сами большевики такой клятвы от него не требовали.

Напоследок начальника штаба полковника С. П. Попова вызвали к Троцкому. Лев Давидович поинтересовался: как отнесся бы Краснов, если бы новое правительство предложило ему высокий пост? Попов откровенно ответил: «Пойдите предлагать сами, генерал вам в морду даст». Вопрос был исчерпан. (Шамбаров В. Белогвардейщина. С. 57.)

Вот как начало ноября 1917 года вспоминал английский посол в России сэр Д. Бьюкенен: «Большевики составляли компактное меньшинство решительных людей, которые знали, чего хотели и как этого достигнуть. Кроме того, на их стороне было превосходство ума, а с помощью своих германских покровителей они проявили организационный талант, которого у них сначала не предполагали». (Бьюкенен Д. Моя миссия в России. С. 296.)

Правда, самих «германских покровителей» и их союзников «терзали смутные сомнения», что явствует из документов, например таких:

«Министр иностранных дел Австро-Венгрии – канцлеру Германии

Вена, 10 ноября 1917 г.

Ваше превосходительство, революция в Петрограде, которая, пусть временно, дала власть в руки Ленина и его последователей, разразилась раньше, чем мы считали возможным. Смогут ли большевики утвердиться и удержаться у власти какое-то время, хотя бы как Керенский, станет ясно в ближайшие дни…

Сумеет ли Ленин и его коллеги удержаться у власти более или менее продолжительное время – это, вероятно, вопрос, на который никто не может ответить. Именно поэтому необходимо ловить момент и предложить любую необходимую помощь, чтобы вопрос о мире стал свершившимся фактом. Если бы ленинистам удалось осуществить только обещанное перемирие, даже тогда, как мне кажется, мы бы одержали почти полную победу на русском участке, так как, если наступит перемирие, русская армия, в ее теперешнем состоянии, хлынет в глубь страны, чтобы быть на месте при переделе земли. При существующих условиях перемирие вызвало бы исчезновение армии, которая не могла бы вернуться на фронт в ближайшем будущем…

Ваш и пр. Чернин». (Германия и революция в России. 1915–1918: Сборник документов. С. 168, 169, 171.)

Начальник штаба Главнокомандующего Восточным фронтом генерал М. Гофман (1869–1927): «Когда весной 1917 года в разгар войны немецкое правительство дало разрешение на проезд некоторых из живших тогда в Швейцарии лидеров большевизма через Германию в Россию, Германия находилась в очень тяжелом положении. На Западном фронте во Франции немецкая армия ощущала возрастающее давление со стороны прекрасно вооруженных сил Антанты. Надо было перебросить находящиеся в России немецкие войска с востока на Западный фронт…

Никто не верил в то, что большевики смогут сколько-нибудь долго сохранить свою власть над Россией. Человеческий разум не мог себе представить, что эти неимущие революционеры, сидящие в кофейнях в Швейцарии, будут в состоянии захватить власть в России, удерживать ее в своих руках путем кровавого террора, никогда ранее не виданного в истории, и станут представлять угрозу всему тому, что человеческий дух и труд создали на протяжении столетий». (Гофман М. Главный противник – Россия. С. 247–248.)

Тогда соображения тактики победили.

А вот воспоминания одного из интернационалистов, так сказать, от первого лица. Рудольф Гарашин, бывший солдат австро-венгерской армии, попавший в русский плен в 1915 году, пишет о событиях конца ноября 1917 года:

«Рано утром к нам в отряд приехал председатель ревкома товарищ Раевский и объяснил, что отныне военнопленные, добровольно вступившие в Красную гвардию, считаются не пленными, а интернационалистами, а наш комитет военнопленных будет называться комитетом интернационалистов. Далее товарищ Раевский сообщил, что в Любим для поддержания порядка нужно немедленно направить пятьдесят интернационалистов». (Гарашин Р. Красные гусары. С. 23.)

Когда новоиспеченное подразделение прибыло в небольшой русский город, неподалеку от Ярославля, возглавляемые «товарищем» Раевским интернационалисты первым делом заняли военную комендатуру, застав там одинокого русского полковника.

«Полковник стоял молча. Мы тоже стояли, не шевелясь.

– О том, что в России революция, я знаю, – наконец заговорил полковник, – но какое отношение к ней имеют эти австрийцы? – и уже с возмущением добавил: – я протестую против передачи оружия в их руки!..

– Это товарищи – красногвардейцы-интернационалисты, они служат революции, – перебил полковника Раевский». (Гарашин Р. Красные гусары. С. 24.)

Как легко догадаться, полковник был арестован, бывшие военнопленные захватили контроль над русским городом – «пролетарская революция» в Любиме победила.

Зимой 1917/18 годов венгерские интернационалисты воевали в рядах советских частей против казаков генерала А. М. Каледина в районе Юзовки, Мариуполя, Дебальцево.

«В ожесточенных боях за крупный железнодорожный узел – станцию Ясиноватая пулеметчики-мадьяры не раз срывали своим метким огнем яростные атаки казаков». (Интернационалисты. С. 362.)

В начале 1918 года была создана интернациональная Красная гвардия в Одессе. В ее состав входили три отряда: сербский (под командованием Томо (Олеко) Дундича) – 120 человек, китайский (Ти Кайджан) – 200 человек, чешский (А. Шипек) – 200 человек. Там же был сформирован и 1-й Революционный румынский батальон. (Конев А. М. Красная гвардия на защите Октября. С. 111–112.)

Вскоре общая численность боевого отряда одесских интернационалистов достигла 1000 человек при 7 пулеметах и 1 орудии. При этом идейных интернационалистов-коммунистов было только 15 %. (Георгиевский Г. (Г.П.) Очерки по истории Красной гвардии. С. 107.)

Разберем подробнее еще один типичный пример. В декабре 1917 года в Самаре начал формироваться один из первых интернациональных отрядов – красногвардейский полк «Самарский коммунар».

В январе 1918 года полк был брошен на подавление белогвардейского восстания в Крыму. Однако боевой славы «Самарский коммунар» не снискал: вскоре полк «был полностью уничтожен». (Этих дней не смолкнет слава: Воспоминания участников Гражданской войны. С. 100.)

Пока интернационалисты первой волны погибали в Крыму, в Самару в том же январе 1918-го вместе с двумя товарищами прибыл Шандор Сиклаи (1895–1956), бывший венгерский военнопленный, работавший на строительстве железной дороги на северо-восточных склонах Уральских гор.

Сиклаи: «Несколько работников штаба полка, оставшихся в Самаре, приступили к воссозданию полка и вербовке красногвардейцев… В это время самарская большевистская организация во главе с Валерианом Куйбышевым вела большую агитационно-пропагандистскую работу среди военнопленных, которых насчитывалось около 8 тысяч…

Я вступил в ряды полка “Самарский коммунар” и стал вести агитацию среди военнопленных… вербовка красногвардейцев среди военнопленных продвигалась быстро». (Этих дней не смолкнет слава: Воспоминания участников Гражданской войны. С. 100–101.)

В марте 1918 года полк насчитывал 900 человек, имел пулеметную команду и артиллерию. Личный состав на 50 % состоял из венгров, румын из венгерской Трансильвании и немцев. В том же марте 1918-го «Самарский коммунар» был брошен на борьбу с уральскими и оренбургскими казаками.

Сиклаи с гордостью описывает первый бой, в котором венгры, немцы и румыны под большевистским флагом одержали победу над русским казачьим отрядом:

«Мы только успели окопаться, как из-за бугра показалась лавина казаков… Я стоял у пулемета со своим земляком Яношем Тыряном, который нервничал и хотел начать стрельбу без приказа. С трудом удалось удержать Тыряна от нарушения приказа. Казаки приближались очень быстро, уже слышны были их дикие крики. Послышалась команда “пли!”. Залпы винтовок, треск пулеметов, орудийные выстрелы – все слилось. Лошади, сраженные пулями, падали, вставали на дыбы. Падали казаки, ряды их редели, но лавина продолжала надвигаться на нас. Наконец, осталось каких-нибудь 50 шагов, и сотни ручных гранат полетели навстречу врагу…» (Этих дней не смолкнет слава: Воспоминания участников Гражданской войны. С. 104.)

После подавления казачьего восстания интернационалисты из «Самарского коммунара» продолжали бороться с противниками большевиков на Оренбургском, Среднеазиатском, Каспийском и Ферганском фронтах.

О целом ряде подобных событий с участием интернационалистов Ленин позднее писал:

«Мы в несколько недель, свергнув буржуазию, победили ее открытое сопротивление в гражданской войне. Мы прошли победным триумфальным шествием большевизма из конца в конец громадной страны». (Ленин В. И. ПСС. Т. 36. С. 79.)

С тех пор выражение «триумфальное шествие советской власти» прочно вошло в советскую историографию.

В общем, усилия Свердлова, Троцкого, Ленина не пропали даром. Германское командование успокоилось насчет ближайших перспектив.

Генерал Людендорф: «С конца ноября с востока на запад беспрерывно потянулись воинские поезда. Дело заключалось уже не в обмене выдохшихся на западе дивизий на свежие с востока, а в действительном усилении численности западного фронта». (Арутюнов А. Ленин. Досье без ретуши. Т. 1. С. 241.)

Как мы уже видели, большевики усердно чистили собственные архивы от всего, что могло бы заставить усомниться в «исторической неизбежности» их прихода к власти. Однако по разгильдяйству, а может и по злому умыслу какого-нибудь «троцкиста», некоторые документы все же сохранились.

В этом ряду стоит и протокол заседания СНК от 20 ноября 1917 года:

«Слушали: 3) Доклад Дыбенко о требовании некоторых воинских частей выдачи им финляндской валюты по курсу 266.

Постановили: Передать это на рассмотрение и на проверку Военного министерству». (Протоколы заседаний Совета народных комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 – март 1918. С. 35.)

Конечно, это не расписка в выдаче денег финляндским наемникам. Однако сам факт требования «некоторых воинских частей» выдачи финляндской валюты заслуживает всяческого внимания и является уликой, пусть и косвенной. Ведь зачем на территории, которой заправляют большевики, кому-то из их подчиненных валюта? Да еще финляндская. А вот если пришли за обещанным те самые финские егеря, собирающиеся, с ощущением хорошо сделанной работы, на историческую родину, тогда все выглядит вполне разумным и естественным. Не правда ли?

И уже совершенно невозможно оказалось, даже для большевиков, скрыть факт расчета с целыми государствами или блоками государств. И снова началось с малого.

Финский дипломат К. Г. Идман в своих воспоминаниях поведал нам о том, как Ленин рассчитался с финскими «товарищами» за все услуги, оказанные теми «русской революции».

15 (28) декабря 1917 года делегация финского сената прибыла в Смольный, чтобы обсудить вопрос о предоставлении Финляндии самостоятельности. На прием к Ленину финнов провожал Смилга.

«Когда мы сели, Энкель… объяснил, почему правительство Финляндии сразу же не обратилось к Советскому правительству: ждали, когда соберется Учредительное собрание… Но поскольку теперь неясно, соберется ли оно вообще и, даже если соберется, окажется ли оно жизнеспособным, сенат решил обратиться в Совет Народных Комиссаров.

Ленин ответил нам, что общенациональное собрание или съезд скоро созовут, но сенату необходимо решить, как поступить и к кому обратиться. Если он официально обратится в Совет Народных Комиссаров, тот, несомненно, сразу же признает независимость Финляндии.

По существующей системе правления решение Совета Народных Комиссаров должен был утвердить Исполнительный комитет Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Ленин заверил, что этот вопрос и там не встретит затруднений». (Ленин в воспоминаниях финнов. С. 124–125.)

Как известно, 18 декабря 1917 года Ленин лично вручил представителям Финляндии декрет СНК о признании ее независимости. Таким образом Ленин уже официально «расплатился» за поддержку, оказанную его партии финскими националистами.

Конечно, большевики не были бы большевиками, если бы не попытались развязать гражданскую войну в той стране, независимость которой только что признали.

Уже в январе 1918 года в Финляндии началась «пролетарская революция». Финской красной гвардией руководили в том числе ленинские телохранители А. Шотман и И. Рахья. Финские «красные» провозгласили даже революционное правительство – Совет народных уполномоченных Финляндии, который поддержала и Советская Россия. Финские «белые» («белофинны», по советской терминологии) во главе с генерал-лейтенантом Русской армии, будущим президентом К. Г. Маннергеймом (1867–1951), поддерживали Финляндский Сенат.

Гражданская война обошлась Финляндии гибелью белее чем 35 000 человек. В мае 1918 года отряды красногвардейцев были разбиты и отступили в сторону Советской России. Примерно 10 000 из них удалось пробиться на советскую территорию. (Интернационалисты. С. 492.)

В конце мая 1918 года бывшие члены красного правительства Финляндии пошли на «неожиданный», особенно в глазах советских историков, ход – предложили договориться с англичанами о помощи в разгроме «белофиннов». Для этой цели предполагалось использовать 60 000 американских финнов. Правительство Англии согласилось транспортировать этих финских эмигрантов в Мурманск, вооружить их и полностью обмундировать, но с условием, что в составе командования будут англичане. (Ленин в воспоминаниях финнов. С. 133.)

Эйно Рахья пишет, что он вместе с «товарищем» Эдвардом Вастеном обсудили этот вопрос с Лениным.

«Когда я рассказал Ильичу все это, он сказал мне:

– К англичанам можно поехать и посоветоваться, хотя вряд ли что-нибудь из этого выйдет…» (Ленин в воспоминаниях финнов. С. 134.)

Ленин предложил настаивать в переговорах с англичанами, что политическое руководство в этой комбинации должно принадлежать финским «красным».

Эйно Рахья немедленно выехал в Мурманск.

Он пишет: «Я ехал в специальном поезде, где весь обслуживающий персонал и караульные были финские красные. В нашу делегацию входили два представителя от красногвардейцев, захвативших станцию Канталахти, два представителя их штаба и Вастен. По приезде в Мурманск нашу делегацию направили на английский броненосец, где нас встретили с большими почестями». (Ленин в воспоминаниях финнов. С. 134.)

Впрочем, переговоры закончились ничем. 60 000 финских эмигрантов из Америки так и не пришли на помощь «красным».

Самое удивительное, что помощь большевикам от стран Антанты в 1918–1923 годах была-таки оказана. Весьма конкретная и весомая. Но это тема отдельного разговора, а пока сосредоточимся на гражданах стран, не входивших в «Согласие».