26 октября, в день победы большевиков, «Рицлер из посольства в Стокгольме, отвечавший за политическую работу в России, запросил Берлин: «Вышлите, пожалуйста, 2 млн из военного займа на условленные расходы». В тот же день Люциус советовал МИДу: “Настоятельно рекомендую не публиковать в немецкой и австрийской прессе никаких заявлений о дружеском соглашении с Россией. Дружеские отношения с имперскими странами не могут стать лозунгами большевиков. Они могут оправдать мир с Германией, только опираясь на волю народа и учитывая отчаянное положение России”». (Соколов Б. В. Парвус. Деньги и кровь революции. С. 215.)

В целом, подводя итог так называемому штурму Зимнего дворца, на сегодняшний день с высокой степенью уверенности можно заявить, что в нем, помимо немногочисленных групп матросов из команд кораблей, прибывших из Кронштадта и Гельсингфорса, а также небольших отрядов вооруженных рабочих и красногвардейцев Петрограда, принимали участие сводный отряд финских сепаратистов, а также отдельные формирования переодетых в форму русской армии и флота солдат и офицеров Германии.

(Подробнее об этом см.: «Неизвестный Яков Свердлов» и «Интернационалисты».)

Правда, самих «германских покровителей» терзали смутные сомнения относительно прочности положения большевиков, что явствует из документов того времени.

Вот красноречивый отрывок из телеграммы министра иностранных дел Австро-Венгрии канцлеру Германии от 10 ноября 1917 года:

«Смогут ли большевики утвердиться и удержаться у власти какое-то время, хотя бы как Керенский, станет ясно в ближайшие дни…

Сумеет ли Ленин и его коллеги удержаться у власти более или менее продолжительное время – это, вероятно, вопрос, на который никто не может ответить. Именно поэтому необходимо ловить момент и предложить любую необходимую помощь, чтобы вопрос о мире стал свершившимся фактом. Если бы ленинистам удалось осуществить только обещанное перемирие, даже тогда, как мне кажется, мы бы одержали почти полную победу на русском участке, так как если наступит перемирие, русская армия, в ее теперешнем состоянии, хлынет вглубь страны, чтобы быть на месте при переделе земли. При существующих условиях перемирие вызвало бы исчезновение армии, которая не могла бы вернуться на фронт в ближайшем будущем…» (Николаевский Б. И. Тайные страницы истории. С. 339.)

А вот более позднее, но не менее тревожное сообщение:

«Советник миссии в Стокгольме – канцлеру

Сообщение № 1484

Стокгольм, 26 ноября 1917г.

В настоящий момент мы имеем дело с тем, что попросту являет собой насильственную диктатуру горстки революционеров, к правлению которых вся Россия относится с величайшим презрением и терпит его лишь потому, что эти люди пообещали немедленный мир и общеизвестно, что они выполнят это обещание.

Рицлер». (Германия и революция в России. 1915–1918: Сборник документов. С. 181–183.)

Впрочем, тогда же германский генерал Э. Людендорф (1865–1937) удовлетворенно замечал:

«С конца ноября с Востока на Запад непрерывной вереницей тянулись железнодорожные составы с войсками. Речь шла уже не просто о замене уставших подразделений свежими дивизиями, а о существенном численном увеличении наших войск на Западном театре военных действий». (Людендорф Э. Мои воспоминания о войне. С. 229.)

Заметим, что не только в Германии волновались за судьбу большевиков в лице «товарища» Ленина. Как оказалось, страны Антанты также озаботились поддержкой новой российской власти. И у этой поддержки была, естественно, финансовая подоплека.

Еще в дни Октябрьского переворота, когда отряды Красной гвардии среди важнейших объектов занимали и банки, два из них избежали этой участи. «Нэшнл Сити банк» и «Лионский кредит». В план восстания эти объекты не были включены.

28 ноября 1917 года американский дипломат, советник президента США Вудро Вильсона Эдвард Хаус (1858–1938), известный как «полковник Хаус», телеграфировал из Парижа своему «патрону» о том, что «исключительно важно», чтобы американские газеты возражали против того, что «Россию следует считать врагом» и «подавить». (Саттон Э. Уолл-стрит и большевицкая революция. С. 52.)

Поддерживали «своих представителей» и «классовые враги» большевиков – американские банкиры.

30 ноября 1917 года руководители Американской миссии Красного Креста промышленник Уильям Бойс Томпсон (1869–1930) и Раймонд Роббинс (1873–1954) посетили Троцкого. После конфиденциальной беседы с ним, 2 декабря, Томпсон направил запрос «капиталисту среди капиталистов» Моргану – перечислить 1 млн долларов. Этот факт стал достоянием газетчиков.

Газета «Вашингтон пост» от 2 февраля 1918 года сообщала: «Уильям Б. Томпсон находился в Петрограде с июля по ноябрь 1917 года и сделал личный вклад в миллион долларов в пользу большевиков». Сохранилась и фотокопия ответной телеграммы Томпсону от Моргана, датированная 8 декабря: «Ваша вторая телеграмма получена. Мы выплатили “Нэйшнл Сити бэнк” один миллион долларов согласно инструкции – Морган». (Шамбаров В., Чавчавадзе Е. Лев Троцкий. Тайны мировой революции. С. 154–155.)

Что же касается упомянутого нами Роббинса, то русская писательница, исследовательница масонства Нина Берберова (1901–1993) пишет о нем так:

«Роббинс был человеком состоятельным, образованным, с сильной волей и ярким воображением. Он в первые же недели стал бывать у Ленина, обедать с Троцким, но не столько чтобы слушать их – он давал им советы, спорил, совершенно по-домашнему обращался с ними, как могут это делать только американцы… Если же он хотел осведомиться, что, собственно, без него сейчас творится в Петрограде, то он телеграфировал прямо Ленину». (Берберова Н. Н. Железная женщина. С. 48–49.)

Теперь поговорим о том, как изменились для большевиков способы пополнять партийную кассу после захвата ими власти. Вернее, о том, как Ленин с подельниками выбивали деньги из еще не рухнувшего окончательно Российского государства.

Р. Пайпс: «Наиболее болезненно на большевиках отразилась забастовка финансовых учреждений – государственного банка и Государственного казначейства. Правительство могло временно обойтись без министерства иностранных дел или министерства труда, но деньги ему были необходимы. И банк, и казначейство отказались удовлетворять финансовые требования Совнаркома на том основании, что он не был законным правительством: курьеры, отправляемые туда с приказами, подписанными народными комиссарами, возвращались в Смольный ни с чем…

30 октября Совнарком издал приказ, предписывающий всем государственным и частным банкам приступить к работе на следующий день. Он предупреждал, что отказ принимать к выплате чеки и требования государственных учреждений повлечет за собой арест директоров. Под этой угрозой несколько частных банков уступили, но все-таки не принимали к оплате чеки от Совнаркома.

Отчаянно нуждаясь в деньгах, большевики прибегли к более суровым мерам. 7 ноября В. Р. Менжинский, новый комиссар финансов, появившись в Государственном банке в сопровождении вооруженных матросов и военного оркестра, потребовал 10 миллионов рублей. Банк отказал. Через четыре дня комиссар снова посетил банк в сопровождении большего числа солдат и предъявил ультиматум: если деньги не выдадут в течение двадцати минут, все служащие банка будут уволены без права на пенсии, а служащих призывного возраста немедленно мобилизуют в армию. Банк не уступал. Совнарком уволил несколько банковских служащих, но денег не получил и по прошествии двух недель пребывания у власти». (Пайпс Р. Русская революция. Т. 2. С. 201–202.)

Можно представить себе состояние Ленина – огромные деньги совсем рядом, а взять их никак не получается из-за сопротивления каких-то «вшивых» интеллигентов.

«Чтобы подавить сопротивление, большевики решили применить силу. 17 ноября Менжинский снова появился в Государственном банке, где на своих местах оставались только несколько курьеров и сторожей. Вооруженный конвой доставил правление банка. Члены правления вновь отказались выдать деньги, и тогда красногвардейцы заставили их открыть сейфы под угрозой казни. Менжинский извлек 5 млн рублей и, сложив их в бархатную сумку, повез в Смольный, где выложил свою добычу на стол перед Лениным. Вся операция очень напоминала ограбление банка». (Пайпс Р. Русская революция. Т. 2. С. 202.)

А вот как события развивались в Москве.

В первые же дни после Октябрьского переворота местными большевиками было создано некое Бюро совета районных дум, в которое в качестве заведующего финансовым отделом вошел Е. Л. Афонин (1871–1922). Для осуществления деятельности понадобились деньги. Обратились в Московское отделение Государственного банка за займом, но получили отказ.

Последующее описывает сам Афонин: «В 7 или 8 часов вечера, забрав в Московском Совете два чьих-то старых чемодана и вооруженную силу, я, Владимирский, т.т. Муралов, Обух и др. явились в Банк и предъявили требование о выдаче 5.000.000 рублей… Директор и оставшийся для чего-то бухгалтер стали доказывать нам нелепость нашего желания. “Нельзя, – говорили они, – требовать открытия текущего счета, не положив в Банк денег”. Споры происходили больше часа, и бухгалтер, чуть ли не плача, вполне искренно доказывал невозможность такой операции. Бросив разговоры и пригрозив оружием, мы потребовали открытия кладовой и произвели выемку 5.000.000 рублей, из которых 2.000.000 рублей были взяты нами на руки, а остальные 3.000.000 рублей были заперты в шкафу кабинета директора. Нас заставили подписать акт о произведенном грабеже.

На другой день происходила та же процедура, и в “Русском Слове” появилась заметка: “Большевики ограбили Государственный Банк на 2.000.000 рублей”. На третий день, получив полномочие, я поехал уже один предупредить тов. Попова, что вечером приеду за деньгами. Это дело отложено было на вечер потому, что частные вкладчики, бросившиеся вынимать свои вклады, стояли около Банка толпами и можно было опасаться, что, узнав о крупной выемке, не выпустят [нас] из Банка.

И так почти каждый день, с различными вариациями, производились выемки по 2.000.000–3.000.000 рублей, и каждый раз в газетах появлялась заметка: “Опять ограбление Банка, приезжал какой-то Афонин, говорят, что бывший подрядчик или десятник, совсем безграмотный, даже расписаться не умеет, а только грозит револьвером и требует денег”». (Пролетарская революция // Исторический журнал ИСТПАРТА. 1923. № 8 (20). С. 84–85.)

14 декабря 1917 года последовал декрет ВЦИК о национализации банков, по которому все банковское дело объявлялось государственной монополией.

Историк В. Шамбаров: «Совнарком принял декрет о национализации банков. Они объединялись с Государственным банком, объявлялась ревизия всех банковских сейфов. Но для двух банков было сделано исключение. Для каких – догадаться не трудно. Все те же “Нэшнл Сити банк” и “Лионский кредит”. Правда, в Москве, городе еще не столичном, вооруженные красногвардейцы по ордеру Совета заявились 18 декабря в отделение “Нэшнл Сити банка” и выгнали служащих. Но это была явно инициатива местных властей. Стоило послу Френсису обратиться к Троцкому, как Совнарком приказал своему воинству убраться вон». (Шамбаров В. Нашествие чужих: заговор против империи. С. 234.)

Дополнительным указом от 23 декабря 1917 года прекращаются платежи дивидендов по акциям и паям частных предприятий, а также все сделки с ценными бумагами. Однако сии финансовые «ужасы» касались не всех.

В число «большевистских банкиров» вошли Дмитрий Рубинштейн и Абрам Животовский. В синдикат с Животовским, родственником Троцкого и Каменева, входили: Денисов из бывшего «Сибирского Банка», Каменка из «Азово-Донского Банка» и Давидов из «Банка для внешней торговли».» А еще: Григорий Лессин, Штифтер, Яков Берлин и их агент Исидор Кон. (Солженицын А. И. Двести лет вместе (1795–1995). Ч. II. С. 105.)

Кстати, об упомянутом банкире Борисе Абрамовиче Каменка (1855–1942) – одном из богатейших людей России начала XX века.

Перед самым Октябрьским переворотом из Питера в Стокгольм было вывезено золото в слитках на 5 миллионов рублей. Официально золото вывез и депонировал в Шведском государственном банке Азовско-Донской банк. Но фактически золото высылал Государственный банк по указанию Керенского.

Поезд с золотом из Нижнего Новгорода был направлен в Москву, но уже в пути пункт назначения был изменен на Петроград, куда состав и прибыл ночью. В Питере поезд «особого назначения» был передан на Финляндский вокзал, откуда тотчас же направлен в Финляндию для дальнейшей отправки в Швецию. (Пролетарская революция // Исторический журнал ИСТПАРТА. М.; Л.: Государственное издательство, 1926. № 6 (53). С. 6.)

Я. Ганецкий (Фюрстенберг) (1879–1937), доверенное лицо Ленина, на тот момент управляющий Народным банком (бывшим Государственным), свидетельствует:

«У нас, естественно, зародилось подозрение, что Керенский, предвидя свой последний час, постарался вывезти “на всякий случай” крупную сумму… Необходимо было установить точно, в чем дело, и предотвратить возможность получения этих денег Керенским. Сведения могли дать только оставшиеся в Питере директора частных банков. При существовавшем тогда враждебном отношении этих господ к советскому правительству нельзя было сомневаться, что добровольно они никаких объяснений не дадут. Арестовывать их как-то не хотелось…» (Пролетарская революция // Исторический журнал ИСТПАРТА. М.; Л.: Государственное издательство, 1926. № 6 (53). С. 6.)

В итоге, с ведома Ленина Ф. Э. Дзержинский (1877–1926) дал указание чекистам доставить указанных директоров в Сибирский банк, а не в ЧК. После нескольких часов, проведенных тет-а-тет с чекистами, директора были на автомобилях отправлены домой.

Вскоре после этого Ганецкий был командирован в Швецию, где вместе с В. Воровским (1871–1923) – «полуофициальным представителем Советского правительства в Швеции» – побеседовал с председателем Азовско-Донского банка Борисом Абрамовичем Каменкой, известным масоном. Однако, не имея под рукой «товарища» Дзержинского, никаких других весомых аргументов ленинские посланники предъявить не сумели. Все оказалось тщетно – русского золота большевики обратно так и не получили. (Пролетарская революция // Исторический журнал ИСТПАРТА. 1926. № 6 (53). С. 7.)

Как видим, Борис Абрамович действительно оказался весьма влиятельным и властным человеком.

Хотя в декабрьском постановлении о национализации банков имелось и распоряжение о вскрытии сейфов и о конфискации находящихся там иностранной валюты, драгоценностей и прочих ценных предметов, всерьез за владельцев тех самых сейфов взялись весной 1918 года.

Большая часть владельцев хладнокровно являлась по вызову властей со своими ключами и покорно взирала на конфискацию своего имущества. Бывали, конечно, и драматические сцены, когда человек старался доказать, что тот или иной предмет не подлежит конфискации, или со слезами пытались уверить чиновников, что содержимое сейфа – все их состояние и что без него они обречены на голод. Однако советские чиновники в подавляющем большинстве оставались глухи к подобным словам.

Однако вскоре к состоятельным петербуржцам, о которых предполагали, что у них в сейфах хранятся особо крупные ценности, стали приходить некие посредники и предлагать принести на дом в нетронутом виде все содержимое сейфа за вознаграждение в 100.000 царских рублей. (Ларсонс М. Я. В советском лабиринте. С. 49.)

Риск был страшный. Владелец сейфа рисковал, что посредник окажется подосланным провокатором ВЧК или же что, получив ключи, тот попросту присвоит себе содержимое. Однако некоторые шли на риск и бывали вознаграждены спасением собственного имущества.

О том же 18 января 1918 года пишет и атташе при французской военной миссии в Петрограде, вступивший в РСДРП(б) в 1917 году, будущий член Исполкома Коминтерна Жак Садуль (1881–1956):

«Злоупотребления были допущены при инвентаризации содержания банковских сейфов. Всем известно, что умело предложенная комиссия в размере от 10 до 15 % позволяет частному лицу изъять из сейфа любые ценности и суммы… Ленин отдает себе отчет в том, какую опасность несет для режима подобная практика. Он приказывает отправлять под суд и даже расстреливать пойманных преступников. Но их слишком много. Сегодня утром было объявлено об аресте многих членов Комиссии по ревизии сейфов. Они уличены во взяточничестве». (Садуль Ж. Записки о большевистской революции. С. 173.)

А вот интересное свидетельство еще одного весьма информированного «товарища».

В начале декабря 1917-го из Стокгольма в Россию направляется Г. А. Соломон (Исецкий) (1868–1934), давний знакомый Ленина, близкий друг Л. Б. Красина, который к этому времени не только примирился с Владимиром Ильичом, но и вновь стал выполнять для него «особые поручения», включая участие в начавшихся важнейших для большевиков «мирных переговорах» с Германией в Брест-Литовске.

Соломон: «Случайно с тем же поездом в Петербург же ехал директор стокгольмского банка Ашберг, который, стремясь ковать железо пока горячо, вез с собой целый проект организации кооперативного банка в России». (Соломон Г. Среди красных вождей. С. 7.)

Добравшись до Петрограда, Соломон встретился с Красиным.

«– Зачем нелегкая принесла тебя сюда? – таким вопросом, вместо дружеского приветствия, встретил он мое появление в его кабинете.

И много грустного и тяжелого узнал я от него.

– Ты спрашиваешь, что это такое? Это, милый мой, ставка на немедленный социализм, то есть утопия, доведенная до геркулесовых столбов глупости! Нет, ты подумай только, они все с ума сошли с Лениным вместе!.. Людей охватило форменное безумие: ломают все, все реквизируют, а товары гниют, промышленность останавливается, на заводах царят комитеты из невежественных рабочих, которые, ничего не понимая, решают все технические, экономические и черт знает какие вопросы!.. А Ленин… да, впрочем, ты увидишь его: он стал совсем невменяемым, это один сплошной бред! И это ставка не только на социализм в России, нет, но и на мировую революцию под тем же углом социализма!» (Соломон Г. Среди красных вождей. С. 7–8.)

И действительно, разговор Соломона с Лениным не заставил себя ждать, что легко объяснимо, ибо последний столкнулся с существенными проблемами при формировании эффективного государственного механизма.

«– Скажите мне, Владимир Ильич, как старому товарищу, – сказал я, – что тут делается? Неужели это ставка на социализм, на остров Утопия, только в колоссальном размере? Я ничего не понимаю…

– Никакого острова Утопия здесь нет, – резко ответил он тоном очень властным. – Дело идет о создании социалистического государства… Отныне Россия будет первым государством с осуществленным в ней социалистическим строем… А!.. вы пожимаете плечами! Ну, так вот, удивляйтесь еще больше! Дело не в России, на нее, господа хорошие, мне наплевать, – это только этап, через который мы проходим к мировой революции!» (Соломон Г. Среди красных вождей. С. 9.)

Г. Соломон продолжает: «Говорил со мной в этот раз Ленин резко, тоном настоящего и всесильного диктатора.

– …Нам нужны люди, как Никитич (Красин – Ю.Б.) и вы, ибо вы оба практики и делового опыта. Мы же все, вот посмотрите на Менжинского, Шлихтера и прочих старых большевиков… слов нет, все это люди прекраснодушные, но совершенно не понимающие, что к чему и как нужно воплощать в жизнь великие идеи.... Ведь вот ходил же Менжинский в качестве наркомфина с целым оркестром музыки, не просто взять и получить, нет, а реквизировать десять миллионов… смехота… А посмотрите на Троцкого в его бархатной куртке… какой-то художник, из которого вышел только фотограф, ха-ха-ха! Даже Марк (Елизаров) ничего не понимает, хотя он и практик, но в голове у него целый талмуд, в котором он не умеет разобраться…

Среди этого разговора… я обратил его внимание на то, что, насколько я успел заметить и понять, вся деятельность большевиков у власти пока что сводится к чисто негативной.

– Ведь пока что, не знаю, что будет дальше, – вы только уничтожаете. Все эти ваши реквизиции, конфискации, есть не что иное, как уничтожение.

– Верно, совершенно верно, вы правы, – с заблестевшими как-то злорадно вдруг глазами, живо подхватил Ленин. – Верно. Мы уничтожаем, но помните ли вы, что говорил Писарев, помните? “Ломай, бей все, бей и разрушай! Что сломается, то все хлам, не имеющий права на жизнь, что уцелеет, то благо…” Вот и мы, верные писаревским, – а они истинно революционны – заветам, ломаем и бьем все, – с каким-то чисто садическим выражением и в голосе, и во взгляде своих маленьких, таких неприятных глаз, как-то истово, не говорил, а вещал он, – бьем и ломаем, ха-ха-ха, и вот результат, – все разлетается вдребезги, ничто не останется, т.е. все оказывается хламом, державшимся только по инерции!… ха-ха-ха, и мы будем ломать и бить!

Мне стало жутко от этой сцены, совершенно истерической. Я молчал, придавленный его нагло и злорадно сверкающими узенькими глазками… Я не сомневался, что присутствую при истерическом припадке.

– Мы все уничтожим и на уничтоженном воздвигнем наш храм! – выкрикивал он, – и это будет храм всеобщего счастья!.. Но буржуазию мы всю уничтожим, мы сотрем ее в порошок, ха-ха-ха, в порошок!.. Помните это и вы, и ваш друг Никитич, мы не будем церемониться!

Когда он, по-видимому, несколько успокоился, я снова заговорил.

– Я не совсем понимаю вас, Владимир Ильич, – сказал я, – не понимаю какого-то, так явно бьющего в ваших словах угрюмо-бурчуевского пафоса, какой-то апологии разрушения, уносящей нас за пределы писаревской проповеди, в которой было здоровое зерно…

– Я считаю, что все существующее уже отжило и сгнило! Да, господин мой хороший, сгнило и должно быть разрушено!.. Возьмем, например, буржуазию, демократию, если вам это больше нравится. Она обречена, и мы, уничтожая ее, лишь завершаем неизбежный исторический процесс. Мы выдвигаем в жизнь, на авансцену ее, социализм, или, вернее, коммунизм… Помните: того Ленина, которого вы знали десять лет назад, больше не существует. Он умер давно, с вами говорит новый Ленин, понявший, что правда и истина – лишь в коммунизме, который должен быть введен немедленно… Вам это не нравится, вы думаете, что это сплошной утопический авантюризм… Нет, господин хороший, нет…

– Оставьте меня, Владимир Ильич, в покое, – резко оборвал я его, – с вашим вечным чтением мыслей… Я вам могу ответить словами Гамлета: “…ты не умеешь играть на флейте, а хочешь играть на моей душе”… Я не буду вам говорить о том, что я думаю, слушая вас…

– И не говорите! – крикливо и резко, и многозначительно перебил он меня, – и благо вам, если не будете говорить, ибо я буду беспощаден ко всему, что пахнет контрреволюцией! И против контрреволюционеров, кто бы они ни были (ясно подчеркнул он), у меня имеется товарищ Урицкий!.. Ха-ха-ха, вы, вероятно, его не знаете!.. Не советую вам познакомиться с ним!

И его глаза озарились злобным, фантастически-злобным огоньком. В словах его, взгляде я почувствовал и прочел явную неприкрытую угрозу полупомешанного человека. Какое-то безумие тлело в нем…» (Соломон Г. А. Вблизи вождя. Свет и тени. С. 49–50.)

Скажем в дополнение, что Г. А. Соломон поработал-таки на советскую власть, но большей частью за рубежом, в качестве дипломата, а также уполномоченного Наркомата внешней торговли. В 1923 году отказался вернуться в СССР, став одним из первых советских невозвращенцев.

Что же касается конца 1917 года, то большевистская истерика проявлялась не только в удивительном поведении «товарища» Ленина, но и в официальных документах. Вот, например, что говорится в заявлении Петроградского Военно-революционного комитета от 13 (26) ноября:

«Чиновники правительственных учреждений, банков, казначейства, железных дорог, почт и телеграфов саботируют работу правительства. Они объявляются врагами народа. Их имена будут отныне опубликованы во всех советских изданиях и списки врагов народа будут вывешиваться во всех публичных местах».

В общем, согласно советской версии истории, «забастовка банковских служащих» продолжалась с октября 1917-го по март 1918 года и «нанесла серьезный удар по финансовой системе» страны. Большевики, совершившие незаконный переворот и разогнавшие избранное Учредительное собрание, по их собственному мнению, никакого «удара» по финансовой системе страны, естественно, не наносили.

Стоит ли удивляться, что Германии пришлось еще несколько месяцев финансировать «товарища» Ленина, пока тот организовывал аппарат разграбления России.

Причем после Октябрьского переворота бывший посредник «господин-товарищ» Парвус оказался более никому не нужен. Германское правительство могло теперь доставлять деньги большевикам напрямую.

Что же случилось в марте 1918 года? Все просто: грабеж российских финансов вышел на принципиально новый уровень, которому никакая «забастовка» помешать была уже не в силах.

Разозленное затягиванием большевиками упоминавшихся переговоров в Брест-Литовске, посвященных «окончательному расчету» за оказанную им помощь в захвате власти, германское правительство решило проучить непонятливых «подопечных».

18 февраля 1918 года началось наступление немецких войск по всему фронту от Балтийского моря до Карпат.

23 февраля 1918 года Германия предъявила ультиматум советскому правительству, все требования которого были последним удовлетворены.

3 марта 1918 года в Брест-Литовске советская делегация подписала мирный договор с Германией. Церемония подписания состоялась в Белом дворце Брестской крепости.

Троцкий констатировал: «3 марта наша делегация подписала, не читая, мирный договор… 22 марта договор был принят германским рейхстагом». (Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. 2. С. 118.)

Ю. Фельштинский: «В смысле территориальных изменений Брест-Литовское соглашение предусматривало очищение Россией провинций Восточной Анатолии, Ардаганского, Карсского и Батумского округов “и их упорядоченное возвращение Турции”, подписание немедленного мира с Украинской республикой и признание мирного договора между Украиной и странами Четверного союза. Фактически это означало передачу Украины, из которой должны были быть выведены все русские и красногвардейские (не русские? – Ю.Б.) части, под контроль Германии. Эстляндия и Лифляндия также очищалась от русских войск и Красной гвардии. Восточная граница Эстляндии проходила теперь примерно по реке Нарве. Восточная граница Лифляндии – через Чудское и Псковское озера. Финляндия и Аландские острова тоже освобождались от русских войск и Красной гвардии, а финские порты – от русского флота и военно-морских сил.

На отторгнутых территориях общей площадью 780 тыс. кв. км с населением 56 миллионов человек (треть населения Российской империи) до революции находилось 27 % обрабатываемой в стране земли, 26 % всей железнодорожной сети, 33 % текстильной промышленности, выплавлялось 73 % железа и стали, добывалось 89 % каменного угля, находилось 90 % сахарной промышленности, 918 текстильных фабрик, 574 пивоваренных завода, 133 табачные фабрики, 1685 винокуренных заводов, 244 химических предприятия, 615 целлюлозных фабрик, 1073 машиностроительных завода и, главное, 40 % промышленных рабочих, которые уходили “под иго капитала”». (Фельштинский Ю. Крушение мировой революции. С. 286–287.)

Плюс к перечисленному, Россия выплачивала 6 миллиардов марок репараций и возмещала убытки, понесенные Германией в ходе революции, – еще 500 миллионов золотых рублей.

Внутри России реакция на мир, давшийся такой ценой, была отрицательной.

Например, журнал «Новый Сатирикон» писал такое:

«– Кто правит Россией, Ульянов иль Ленин? – задавался вопросом один из читателей журнала.

– Ни тот, ни другой, – отвечала ему редакция. – А третий: Гогенцоллерн!» (Майсурян А. Другой Ленин. С. 272.)

И еще: «Карта России из географической сделалась обыкновенной игральной. И самой маленькой. Любой король ее бьет». (Майсурян А. Другой Ленин. С. 276.)

Газета «День» шутила, что большевики выражают волю «подавляющего большинства… прусского народа». (Майсурян А. Другой Ленин. С. 273.)

А сам Ленин на карикатуре Б. Антоновского в петроградской газете «Молва», запинаясь, объявлял: «Я должен заявить вам, что вследствие непризнания со стороны германского правительства красного флага Российской Социалистической Федеративной Республики мы вынуждены будем… заменить… его… белым!!!» (Майсурян А. Другой Ленин. С. 274.)

Таким образом, расчет с Германией был произведен. Но поскольку в один день или даже месяц выполнить все оговоренные условия было невозможно чисто технически, большевистское правительство гарантировало себе немецкую поддержку еще на довольно длительное время. Собственно, большевистская Россия, возможно, так и осталась бы саттелитом Германии, если бы не Антанта и США, чьи армии в конце 1918 года принудили Центральные державы к капитуляции.

14 октября 1918 года началось общее наступление войск Антанты на Западном фронте.

17 октября парламент Венгрии расторг унию с Австрией и провозгласил независимость. В ходе распада Австро-Венгерской империи (монархии) образовалась Чехословакия, была воссоздана Польша, на краткое время возник ряд независимых республик. А также Словацкая Советская Республика (существовала с 16 июня по 7 июля 1919 года) и Венгерская Советская Республика 21 марта – 6 августа 1919 года).

30 октября подписано Мудросское перемирие, закончившее мировую войну для Турции. За этим последовала оккупация Константинополя и раздел территории Османской Империи, в основном между странами Антанты (Великобритания, Франция, Греция).

31 октября большевистское правительство «героически» отменило очередную выплату Германии. (Пайпс Р. Русская революция. Т. 2. С. 348.)

4 ноября, на фоне наступления армий союзников, в Киле началось восстание матросов германского флота, которое переросло в «ноябрьскую революцию» в Германии.

5 ноября 1-й американской армии удалось прорвать на Западе фронт противника. Началось общее отступление германской армии. В тот же день Германия разорвала дипломатические отношения с Советской Россией.

11 ноября 1918 года Компьенский договор о перемирии со странами Антанты был подписан уже представителями республиканского правительства Германии. Одним из условий этого договора был отказ Германии от условий Брест-Литовского и Бухарестского договоров. Вскоре после этого начался отвод германских войск с оккупированных ими территорий бывшей Российской империи.

И только 13 ноября 1918 года в Советской России принимается постановление об аннулировании Брест-Литовского мира:

«Всероссийский ЦИК сим торжественно заявляет, что условия мира с Германией, подписанные в Бресте 3 марта 1918 года, лишились силы и значения. Брест-Литовский договор (равно и дополнительное соглашение, подписанное в Берлине 27 августа и ратифицированное ВЦИК 6 сентября 1918 г.) в целом и во всех пунктах объявляется уничтоженным.

Все включенные в Брест-Литовский договор обязательства, касающиеся уплаты контрибуции или уступки территорий и областей, объявляются недействительными…

Председатель ВЦИК Я. Свердлов

Председатель СНК Ульянов-Ленин

Секретарь ВЦИК В. Аванесов». (Свердлов Я. М. Избранные статьи и речи. С. 139.)

Итак, пережив спад в 1912–1914 годах, добившись непродолжительного улучшения финансирования в 1915 – начале 1916-го, вновь перейдя в «крутое пике» вплоть до начала 1917 года, большевики с помощью смертельных врагов своей родины добились-таки искомой власти в России.

С окончанием Первой мировой войны победой бывших союзников Российской империи Россия, но уже Советская, получила свободу от дальнейшей финансовой кабалы со стороны Германии. Теперь предстояло этой свободой воспользоваться. Как это получилось у «товарища» Ленина и какие методы большевики, им возглавляемые, использовали для «налаживания» финансовой системы завоеванной, но еще не покоренной ими страны – является темой для отдельного разговора…