Мороз, казалось, поглотил и время, и пространство.

Раук походил на громадный белый сугроб. Свистящий ветер гулял меж каменных стен и по крышам домов. Безмолвие предвещало смерть – медленную, неизбежную, жестокую.

Вороны появились разом, словно по приказу свыше. Никто не мог сказать, что именно – голод, мороз или злоба – превратило их в жаждущих крови охотников. Но металлический отблеск черных перьев реял настоящим знаменем смерти, а синеватый отлив глаз являл решительную настойчивость. Они ждали подходящего момента для нападения, едва сдерживая таящуюся потребность убивать. Хотя раньше такими не были. Или, вероятно, все-таки память несла похороненные где-то в глубине отголоски смерти, и вот теперь они выплеснулись на поверхность, напомнив воронам о назначении их клювов и когтей; казалось, это память управляла поведением птиц за гранью их натуры. Они изменились, и сейчас, рассевшись по макушкам сосен, ЛЭП и дощатым заборам, неистово озирали мир женщин и мужчин, едва приходивших в себя после снежной бури.

Ждали терпеливо, не спеша, давая время каждому лелеять собственное пробуждение. Сидели неподвижно с выпяченной грудью и не лишенные воинственной стати, и все-таки в то же самое время причудливо незадачливые: походили на опереточных солдат или шутливое войско пехотинцев, учуявших дым давно обещанной полевой кухни.

Но ничего комичного или веселого в этом бдении не было. Они шпионили, изучали, стерегли жертв.

А жертвы и не подозревали, что являются таковыми. Потому что никто так и не вник в суть проблемы.

Когда мужчины и женщины Раука, спускаясь в долину или поднимаясь по улочкам или тропинкам, возвращались по домам к своим семьям и принимались за повседневные дела, черное вороново облако только собиралось, давая отсрочку представителям рода человеческого.

Наконец в первые послеобеденные часы птицы заполонили небо и принялись набрасываться на жертвы, ничего не ведающие о своей унаследованной каре.

* * *

Синьора Паола Кастанья, директор школы, только что вернулась с работы. Было примерно четыре часа дня. Еще в салоне собственной полноприводной «панды» ей показалось, что кто-то будто следит за ней. Она бы не смогла назвать причину своего странного ощущения. Вероятно, ее следовало бы поискать в чувстве вины, зревшем из-за побега Марко из школы. Не сдержала данного слова, не выполнила добросовестно свои обязанности. По должности ей полагалось гарантировать безопасность подросткам, а она оказалась даже не в состоянии уследить за ними. Из-за этого происшествия у нее свербело на душе, и она корила себя за некомпетентность. Поэтому, видимо, ей чудилось, что она находится под чьим-то пристальным вниманием: фантазия, оправдываемая допущенной оплошностью и угрызениями совести.

Снег валил еще довольно сильно, но уже без того яростного напора, что завьюживал метелью всего несколько минут назад.

Как подъехала, припарковалась прямо напротив дома. Она жила в небольшом коттеджике с покатой крышей. Вышла из машины и вдруг услышала: «кар-р-р…» У нее мурашки пробежали по коже. Она была сплошной комок нервов, и этот проклятый ворон до смерти напугал ее.

Сидел, одинокий, на ветке бука, возвышавшегося в ее маленьком саду – ослепительно-белом от выпавшего снега. В следующий миг, словно в ответ на этот то ли крик, то ли призыв, к нему подлетел второй ворон. Затем третий и четвертый.

По какой-то загадочной причине с того самого момента, как увидела птиц, директорша была не в состоянии отвести от них взгляд. Что-то магическое являли они собой. И первобытное. Но не только это. Нет, было еще кое-что другое. И вот теперь первый раз до нее дошло, что именно: какие же огромные эти вороны. Раньше они ей казались более мелкими. У нее волосы встали дыбом от шума их крыльев. И стало еще хуже, когда они закричали, широко раскрывая черные клювы; их тревожные, колющие, словно иголками, взгляды сверлили ее.

Совсем скоро пятый ворон подлетел к сородичам, а затем шестой и седьмой. Паола стояла как вкопанная, парализованная от ужаса, сковавшего ее по рукам и ногам в заснеженном саду собственного дома.

Птицы взъерошили перья, став при это еще огромнее.

Один взлетел и так, чтобы она не смогла помешать ему, уселся к ней на плечо. Ледяной озноб сковал женщину. Она почувствовала, как заостренные когти рвут ткань куртки. И все-таки не двинулась.

Не отважилась.

– Что ты делаешь? – спросила еле слышно.

Но не получила ответа.

Ворон смотрел на нее. В его взгляде она заметила лишь невосполнимую пустоту утраты. Утраты жалости, милосердия, понимания.

В следующий миг ворон клюнул ее в шею. Он сделал это настолько быстро, что она почти не заметила. Пока тотчас не накатила боль. Она закричала. Горькое и мучительно страдание вызвало этот крик. Чувствуя омерзение и отвращение, попыталась отодрать от себя эту птицу, но не отдавала себе отчета, что вторая уже устраивалась у нее на другом плече. Вот и еще одна рана. Женщина закричала опять. Когда подняла правую руку в отчаянной попытке защититься, заметила вдруг, что вся рука залита кровью, так как третий ворон на лету атаковал ее еще раньше, чем она смогла дотронуться до одного из тех двух, что сидели на плечах.

Успела подумать, пока не потеряла сознание, что жизнь закончилась, так и не успев начаться.

* * *

Раз за разом он репетировал «Убежище». В этом соло гитара Билли Даффи начинала заход с таких легких, плавных нот, что, казалось, они скользили друг за другом, будто капли дождя. Так он, по крайней мере, описал бы это кому-нибудь. Но сколько ни старался, ему не удавалось достичь желаемого эффекта. По причине скромных способностей; Алекс зря рвал душу. В том смысле, что ему хватало ума понять, – как бы мысленно ни стремился, он недостаточно настойчив и мотивирован тренировать пальцы так упорно, чтобы они бегали и скользили по струнам легко и быстро. Начинал всегда на подъеме, но очень скоро выдержка спотыкалась о тщеславие, и это последнее точно ему шло больше. В два счета уставал от упражнений, торопясь побыстрее переключиться на соло. Раздобыл ноты, жизнь положил, чтобы заиметь гитарные партии, исполняемые его идолами, но все эти усилия оказались совершенно напрасными, потому что ему не хватало терпения и упорства разбираться. Так что часто ограничивался исполнением суррогата из сольной партии или порой играл правильно по нотам, но абсолютно вяло; что, собственно, и проделывал в этот момент.

Его спасали лишь понты, а не истинные достоинства, – в этом заключалась грешная правда. Когда, бывало, выступал со своей группой в пабах Беллуно и окрестностях, чем-то впечатлять особенного таланта не хватало, но зато дикарский вид – вот что разбивало сердца девчонкам. Отнюдь неплохо, но его душа гитариста страдала – после концертов.

Фыркнул. Принялся снова за партию и попробовал сыграть ее еще раз.

Что-то бухнуло, но он не задумался об этом. Был занят более серьезными вещами, чем мороз, который, как показалось, он на мгновенье почувствовал. Ну и что, на пару секунд каких-то, ведь он хоть и ленивый, но холод совсем не повод бросить это проклятущее соло. Дело принципа. Хотел уперто себе доказать, что в состоянии сыграть как надо.

Удивился, однако, увидев ворона, летающего по его большой комнате. Посмотрел наверх и заметил, что чердачное окно открылось. Ах вот откуда идет холод. И оттуда же залетела птица.

Решил прерваться ненадолго. Только чтобы выгнать ворона и закрыть окошко.

Снял ремень с плеча и поставил электрогитару на черную пластиковую подставку. Размял плечи и решил заняться птицей, которая не переставала каркать. И тут же влетели еще две.

– Какого черта вам здесь надо? – закричал Алекс. Охренели, что ли, совсем эти сволочные птицы?

Приблизился к первой и попытался пнуть ногой, но ворон легко уклонился от этой неловкой попытки, взлетел и уселся на балку под потолком рядом с двумя своими сородичами, устроившимися там раньше; они принялись неистово галдеть.

– Ах подлые твари! – пробормотал сквозь зубы Алекс.

Ну, какие бы ни были подлые эти проклятые вороны, они и не думали улетать. Казалось, наоборот, намеревались остаться.

И даже более. Пока он метался в поисках, чем бы их выгнать, в полуоткрытое окно влетали другие: один, два, три, четыре и еще, и еще, и каждый занимал, какое хотел, место под просторным потолком.

На самом деле птиц набралось изрядно, и непонятно было, как их всех выгнать.

Пораженный происходящим, Алекс постепенно утратил уверенность в себе. Более того, почувствовал опасность. Потому что эти птицы, мрачные и угрюмые, которые все вместе теперь глядели на него, совсем ничего не боялись. И это его взбесило.

Выкрикивая проклятия этим проклятым птицам и не осознавая, что творит, разъяренный бесконечным карканьем, от которого мозги просто взрывались, Алекс схватил за гриф одну из своих коллекционных гитар – Fender Jaguar – и замахнулся ею в парочку воронов, расположившихся на велюровой спинке кресла.

– Прочь! – закричал. – Пошли вон отсюда!

Пока те двое, хлопая крыльями, уклонялись от неуклюжего удара, другие, что сидели на балках под потолком, вдруг набросились на него.

Алексу едва хватило времени осознать, что вороны его атаковали. Стали клевать в лицо и руки.

Он выпустил гитару, она ударилась об пол, издав глухой жалобный нестройный аккорд.

Алекс закричал. Но его крик лишь спровоцировал в птицах бо́льшую жестокость. Он чувствовал, как участились их удары, а сам, будто слепой, безрезультатно и беспорядочно размахивал в воздухе руками: тряс ими и угрожал. Удалось наконец схватить одного ворона за туловище, отодрать от себя и запустить в стену. Когда тот треснулся о твердую поверхность, сломав шею, пятеро других уже набросились на Алекса, и теперь он походил на неимоверно омерзительный столб, обвитый перьями, снизу которого торчали ноги; на него, так ничего и не понявшего, напала самая настоящая стая и теперь пожирала живьем.

* * *

Местному инспектору полиции Никколо Дал Фарра в голову не приходило, чем все еще там занимаются судмедэксперт и Самюэль. Он знал, что доктор Стелла пожелал взять с собой охотника, который, по его словам, представлял собой ценный источник информации при исследовании трупа. Но они уже несколько часов не давали о себе знать.

Это, конечно, не его дело. Если намеревались целый день вместе ковыряться и разбираться в том, что осталось от бедного Риккардо Донадона, кто он такой, чтобы им мешать.

Но в то же время что-то его тревожило. Инспектор сидел, закрывшись, у себя в кабинете в ожидании, когда утихнет вьюга. Разумный поступок, судя по тому, сколько снега навалило, но вот теперь, когда стало поспокойнее, он улучил момент и решил выйти, чтобы узнать, не требуется ли судебному медику какая-то помощь.

Прошел тропинкой, ведущей от полицейского участка до сеновала, преобразованного в морг с лабораторией, и когда прибыл на место, что его сначала потрясло, так это безмолвие – непостижимое и тревожное. Постучал, но ответа не услышал. Нажал на ручку дверного замка, но понял, что заперто изнутри.

– Доктор, – позвал он, – это я, инспектор Дал Фарра.

Тишина.

Покачал головой. Однозначно, что-то не так.

Отстегнул связку с ключами от шлевки брюк, выбрал нужный, вставил в замочную скважину и повернул. Услышал, как щелкнул замок. Дверь открылась.

Запах затхлого мяса ударил ему в нос, так что инстинктивно подкатила рвота. Все же инспектор заставил себя сделать шаг вперед. Первое, что бросилось в глаза, – это огромная стеклянная крыша: вся испещренная паутиной трещин, она была местами пробита, и мелкие осколки, по всей видимости рухнувшие вниз потоком, валялись на полу.

Что же здесь могло произойти?

Стоял такой невыносимый запах мертвецкой, что инспектор полиции согнулся вдвое, словно пищевод перекрыли. Закрылся плечом, спрятав за него нос и рот, чтобы было легче дышать.

Продвинулся еще на пару шагов и увидел темную массу на полу.

То, что он обнаружил, его потрясло: распростертый труп Самюэля или, лучше сказать, все, что от него осталось. Тело целиком было истерзано, верхняя часть головы напрочь отсутствовала, снесенная самим же охотником одним выстрелом. Бедняга хотел вырваться из когтей воронов. Молчаливым подтверждением тому были несколько птичьих трупов, распростертых вокруг, походивших на ужасающие охотничьи трофеи, набитые соломой и перепачканные почерневшей кровью.

Чуть в отдалении, животом на полу, среди стекла и черных перьев лежал и судмедэксперт.

* * *

В тот день до самой ночи вороны сеяли ужас в Рауке. Жители заперлись в домах, взялись за ружья, защищались как могли. Казалось, Божья кара настигла этот глухой уголок Ледяной долины.

Скалы и заснеженные вершины гор наблюдали за происходящим. В их расщелинах и ущельях таилась память о случившемся здесь раньше – много-много веков назад. Их пики не забыли ран, нанесенных людьми в уже очень далеком прошлом, отнюдь, они свидетельствовали и, будучи очевидцами, хранили шрамы.

Только неминуемо скользящее время, отпечатавшееся слой за слоем на скалах, могло утишить боль, вызванную событиями, протекавшими подле этих ребристых горных склонов: как будто годы ласкали их откосы, создавая новые формы и оттачивая вершины; пересотворяя их еще более крутыми и красивыми.

И в этом необъяснимом благоговении к памяти люди проживали свое предназначение. В особенности если, напрягаясь и принося себя в жертву, они решили остаться жить здесь и любой ценой нести на себе ношу вины за отцов и матерей; одни были готовы испить греховную чашу, другие – искупить их вину, что было правильно.

Однажды, однако же, наказание закончится. Ведь кто-то, одна невинная душа, женщина, способная иссушить слезы невинной матери и услышать крик семи воронов, которых предали, заключит новый договор с горами, разрубив проклятие и превратив его в легенду.