Минск, апрель 1793 года

На дворе стояла весна. Окна кабинета Репнина были распахнуты настежь. Теплое апрельское солнце задорными лучиками играло на столе и стопках бумаг. Минск готовился к встрече нового губернатора. Весна в этом году пришла на удивление рано, радуя погрязших в рутине делопроизводства Шота и Репнина. Стопка протоколов продолжала расти изо дня в день, пока, наконец, советник торжественно не поставил точку в этом деле.

– Всё! – сказал он накануне вечером. – Дело закрыто. Деньги найдены. Убийца пойман и понес кару. Есть повод отметить! Только хоть убей меня, Станислав, не пойму, как ты догадался, что это Пузына? – обратился к Стасу советник.

– В то утро, когда, доктор мне про Елену и Александра рассказал, – ответил Стас, – он упомянул, что у Пузыны, или, если правильнее, Годулы, – старая рана в боку заныла. Я и вспомнил, что у лазутчика, что отряд Красинского на смерть заманил, бок был прострелен. Помните, Михайло Иванович, Павел Судзиловский про это рассказывал. Видимо, он таким способом рассчитывал избежать участия в битве и остаться при деньгах. А как атака началась, перебил охранение, головы отрезал и одному из убитых солдат тоже дырку в боку сделал, чтобы за себя выдать, и все думали, что он погиб.

– Я вчера ночью депешу из Санкт-Петербурга получил от Шешковского, – кивнул Репнин. – К ней приложен протокол повторного опроса нашего генерала-пушкаря. Какой-то новый экспедитор к нему ездил. Сопляк-сопляком, а выудил-таки у старого глухаря нужные сведения. Так вот, вспомнил Мелиссино про то происшествие с пальбой. Рассказал, что наш патруль лазутчику по его просьбе в бок пальнул. Да как-то неудачно вышло. Рука, что ли, у солдатика дрогнула? Короче, чуть не угробили тогда этого Годулу. После уж его до нужного места дотянули, где его одноглазый сообщник поджидал. Эх, вспомни этот старый пень пораньше, всё по-иному сложилось бы.

– Я тоже раньше мог догадаться, – хлопнул себя по лбу Шот. – Если бы Станислав про Адама с караваном не придумал, уплыл бы наш налим. Жадность его сгубила. На последнее дело решился. Понимал, что его в Варшаве искать не будут.

– Как же он бежать собирался? – уточнил Стас.

– В его карманах нашли документы Карамзина. С умыслом он капитана обхаживал. А Карамзин из отпуска так и не вернулся. И до Варшавы не доехал. Убил его Годула или этот его зверюга Волкодав. А тебя, Анжей, Варшава заждалась. – Советник протянул уряднику лист бумаги. – Это пропуск. Мною подписан, и полковником пехотным заверен. Много мы тут делов натворили. Так что, пока у новой власти не возникло желания в них покопаться, лучше ты езжай.

Анжей дрожащими руками взял документ. На глазах его выступили слезы.

– Ютро и поеду, – пролепетал он. – Але ж, курва… – Поляк смолк. Голос его дрожал. Он едва сдержался, чтобы не заплакать.

– Ты, Анжей, пиши мне, – также дрогнувшим голосом произнес Репнин. – Почту отправляй в канцелярию губернатора. Я уж предупредил. Мне сразу перешлют. Да смотри, письма передавай с жидами, так надежнее будет. Верю я, что не навсегда расстаемся. Разделы земель польских с мирным договором не прекратятся. Уж ты прости, Анжей, что мне тебе такое говорить приходится.

– Сам вижу, не дурны. А цо ты, Станислав, будешь делать? Может, едем со мной до Варшавы?

– Вот что, Станислав, – перебил урядника Репнин. – Я боюсь, что при новом губернаторе ты со своим характером еще больше бед на себя накличешь. Начнешь по привычке шляхту выгораживать, и самого сцапают. Тебе покровитель нужен. Я через два дня в Москву отбываю, даже губернатора не дождусь. Может, со мной поедешь? А что? Ты у нас вроде как человек без родины. Изгой. Чем черт не шутит. Авось к Москве душой прикипишь? Много разного люду в ней дом нашли. Россия – она большая. Даже через край. Всякому в ней место найдется.