Похороны Адама были немноголюдными. Приехали лишь Александр Булгарин, Антон Булат, Пузына и Орда с Блощинским. Дядя Станислава держался обособленно, ни с кем не разговаривая, словно чувствовал свою долю вины в случившемся. Александр, напротив, вел себя словно родня Судзиловским, не отходя от Елены и поддерживая девушку за руку.

– Однако, Викентий, как всё по итогу обернулось. – Блощинский и Орда, кинув по горсти мерзлой земли, отошли в сторонку. Молитва закончилась, и гроб с телом Адама начали опускать в могилу.

Павел Судзиловский застыл с каменным лицом и наблюдал, как бурые жирные комья с грохотом падали на крышку гроба. По его обветренному лицу катились скупые слезы. Рядом с ним стояла София. Девочка дрожала от холода и плотнее прижималась к отцу. С момента, как тело ее брата привезли в имение, она не отходила от старика, позабыв всё свое прежнее недовольство. Она пыталась своей наивной детской любовью заполнить пустоту в его сердце от смерти сына. Павел крепко обнял Софию и погладил по голове.

Словно предчувствуя беду в то утро, он приказал слугам запереть девочку в комнате, увидав в окне прибывших молодого Булата с комендантом. Павел осознавал, что его неприятности на этом не закончатся. Он силился понять, как уберечь дочерей от надвигавшегося несчастья. За Елену он переживал меньше. Павел посмотрел на Булгарина и отвел взгляд. А вот что делать с младшей? Ничего не оставалось, как просить помощи там, откуда он ее уже однажды получил.

Лица Пузыны, как и доктора с Блощинским, не выражали никаких эмоций.

– А ведь я, Николя, мог и раньше обо всем догадаться. Dic mihi, quis amicus tuus sit[77]. Станислав и варшавский урядник. Будь я чуть повнимательнее, заметил бы, что они вместе.

– Выходит, этот герой просто шпионил за нами?

– Как-то слишком нелепо это. Не находишь?

– Не усложняй, Викентий. Русский комендант чем-то его подцепил на свой крючок.

– Не знаю, Николя. Наш пан Станислав мне больше напоминает Диогена, который довольствовался чечевицей, дабы не угождать царям. К деньгам он равнодушен, как и к власти. Попробуй такого подцепи.

– Мало ли других страстей на свете.

– О чем беседуем, панове? – К ним подошел Пузына.

– Да вот, пан Пузына, думаем, кто все-таки посланника укокошил, а после в нашего шляхтича пулю всадил. Уж не вы ли со своим Волкодавом голову Красинскому оттяпали? А как Станислав что-то раскопал, и от него решили избавиться.

– Вы всё со своими шуточками, пан Блощинский, – добродушно отозвался Пузына. – Тогда уж скорее вы с паном доктором. Викентию своим скальпелем человека на кусочки разобрать – плевое дело.

– Мне это незачем. Я всем доволен, – покривился Блощинский.

– Могли батюшке вашему услугу оказать. Он же с гетманом дружбу водит. Мало ли за каким делом Красинского в Минск отправили. Может, как раз для того, чтобы вы от него здесь по-тихому избавились.

– Слишком сложно, пан Пузына, – возразил доктор. – Если наших родителей к этому делу приплести, то у каждого, если хорошо покопаться, причина найдется. Тогда русским надо всех подозревать. Скорее молодежь на такие безумства способна.

– Вы, пан доктор, кого имеете в виду? Уж не Яна ли с Войцехом?

– Эти двое уже в Варшаве и вряд ли вернутся. Мелковаты они для головорезов. Годик-другой пороху понюхают, душа загрубеет, тогда, может, и отважатся человека на тот свет спровадить. Никого я не имею в виду. Забудьте! Что это ты, Николя, не к месту эту тему затронул?

– К месту или нет, только сдается мне, что точка в этой истории еще не поставлена. Логики не вижу я во всех этих смертях.

– Memento mori[78].

– Не накаркай, друг Викентий.

– Я, пожалуй, панове, на поминки не поеду, – произнес Пузына. – Павлу надо с дочерями побыть. Хватит им одного Булгарина для компании. Вон как Елену обхаживает, как соперника не стало.

– Ну этот-то точно не мог. У него вместо крови в жилах компот, – заключил Блощинский.

– Не все с тобой согласятся, Николя. Пан Чернушевич так не считает.

– Пан Чернушевич на дух Александра не переносит. Хотел бы я знать, почему? – ответил Блощинский. – Так он и нас всех не особо жалует. Считает себя благороднее остальных. Вот кто мог в два счета посланника прихлопнуть, и бровью бы не повел. Слухи ходили, что он для Гродненского старосты тайные поручения выполнял. А Антоний Тизенгауз далеко не чистюлей был. Много он темных делишек со своими дружками иезуитами проворачивал. Всю власть и финансы в Гродненском воеводстве тихой сапой под себя подмял. Такого без крови не сделаешь. Чернушевич наш не с пустыми руками в Минский повет переехал. Значит, отвалил ему староста знатный куш за его услуги.

– Будет тебе, Николя. Ты, похоже, сегодня не с той ноги встал. А вы, пан Пузына, – доктор посмотрел на Богдана, – что про соседа своего думаете?

– Нет больше благородства в Речи Посполитой. Всё в прошлом осталось, пан Орда. Все остатки пропили-прогуляли еще лет двадцать назад. Все мы не без греха. Думаю, и пан Чернушевич тоже. Только я ему не судья. Как и остальным, впрочем. Может, Бог его болезнью сына за старые деяния наказал, вот он и святошествует сейчас, грехи искупая. Моя голова на плечах, и мне нет дела до того, кто в нашем повете с кем счеты сводит. Я никого не боюсь. Ни русских. Ни соседей. Ни разбойников. Своего никому не отдам. А если кто при мне шалить удумает, я первым баламута на место поставлю! – При этом Пузына с многозначительным видом слегка извлек из ножен саблю и резким движением вернул клинок назад. – Бойся!

Все стали расходиться, прощаясь с Судзиловскими. Последним к Павлу смущенно подошел Антон. Павел Судзиловский обнял старого друга.

– Не кори себя за смерть Адама, Антон. Твоей вины в этом нет. Глазам больно, как ты грызешь себя. Вот что, друг мой дорогой, вынужден я снова у тебя помощи просить.

– Что опять стряслось, Павел?

– Чую я, Антон, что не отцепится от меня русский комендант. Раз он даже твоего племянника, который ему служит, в тюрьму упек, то и за мной скоро явится. А не он, так другие придут. За дочерей сердце кровью обливается. У Елены, думаю, защитник сыщется, а София пропадет. Возьми ее к себе, Антон. Даст бог – на время. Я на свое имение на тебя дарственную оформлю. Не спорь, Антон! Мне больше довериться некому. Присягать российской императрице я не буду. Знаю, ты распорядишься всем по уму и моим дочерям приданое обеспечишь. А здесь особые бумаги хранятся. – Судзиловский извлек из-за пазухи стопку свитков. – Один я про них знаю. Софии отдашь, как ей шестнадцать исполнится. Только сам это сделай. Пообещай, что отыщешь ее, куда бы ее жизнь ни забросила, и лично передашь. Этого никому доверить нельзя. Я думал сжечь их, да только пустое это. Прошлое нас всё равно найдет и по горбу огреет, когда ждать перестанешь. Сам пока не читай. Как я сгину, тогда прочтешь.

– Может сбежишь, а, Павел? Хотя в Варшаву. Или в Гродно.

– Хватит, набегался. Всю жизнь бегаю. Устал. Да что бежать, когда в скором времени вся Польша под русских ляжет.

За поминальным столом в итоге остались Александр Булгарин и Елена. Говорить не хотелось. Молча выпили. Александр со свойственным ему изяществом поковырялся в закусках и поручил слугам проводить хозяина в его комнату. Елена также поднялась, чтобы удалиться. Александр попросил ее задержаться.

– Елена, я знаю, как вам тяжело сейчас. В этот момент вам как никогда потребуется плечо, на которое вы сможете опереться…

– Вы предлагаете мне руку и сердце, Александр? – перебила она Булгарина и, не дав тому ответить, продолжила: – Я подумаю. А сейчас езжайте домой. Спасибо вам за всё.