— Вася, чуешь? — звучит ее голос в больших, чуть оттопыренных Васиных ушах, словно она рядом и только сейчас произнесла эти простые, а не понять, что означающие, волнующие и, как солдатская клятва, твердо отдающиеся в его сердце слова, которые она часто бросает ему на прощание.
Ах, как он чует, как сильно, остро, мучительно, тревожно и нежно чует Вася, но что? — этому нет названия. А прекрасный ломкий голос звучит в его ушах, хоть он успел проложить между собой и ею километров сто дороги. Если приличествует благородное слово «дорога» тому глинистому, зыбкому, топкому, гнусному месиву, кое-как скрепленному где щебнем, где бревнами, где песком и гравием, а где — так и ничем, что натужно засасывается под колеса его «газика» — вездехода. Да и какие дороги по вечной мерзлоте? Была одна-единственная на Якутск, да строители быстро разбили ее самосвалами и тягачами. Тайга стоит тут на болотах — хлипкие, тонкоствольные ели, лиственницы, сосенки чахнут в ржавой мокряди, которую не выпарить и самому жаркому солнцу. Здесь всегда мокро и сыро, лишь в трескучие морозы затягиваются вечно источающие влагу поры земли, подсушивается воздух, и прекрасные дороги — зимники — стягивают расползшиеся по громадному пространству человечьи становища. Но до морозов дожить надо, сейчас конец августа, и хотя на ранье все круто присолено утренником, днем можно без рубашки ходить, и дороги киснут, растекаются.
— Чую! — тихонько сказал Вася и опасливо покосился на сидящего сзади киномеханика.
Тот крепко спал, задавленный обрушившимися на него круглыми металлическими коробками с фильмом. У этого парня была замечательная способность мгновенно засыпать в машине на самых скверных дорогах, в самых неудобных позах, в тесноте и обиде, и не просыпаться до прибытия на место. Ухабы, ямы, провалившиеся мосты, лужи под стать озерам, быстрые, бурливые, неглубокие реки, заливавшие не только мотор, но и нутро машины, не могли заставить его открыть глаза. Казалось, он и явился в этот мир лишь ради того, чтобы отоспаться. Видимо, еще в предбытии душа его успела так устать, что сейчас жаждала одного — покоя. Он спал и во время демонстрации фильма, просыпаясь только для смены бобин.
Вася все это знал, но знал также, что жизнь любит подшутить над людьми, и вечно спящий киномеханик проснется как раз в то самое мгновение, когда ему, Васе, вздумалось заговорить вслух. А ответить необходимо, иначе в ушах будет неотвязно звучать: Вася, чуешь? — и качаться в мозгу прощально вскинутая узкая рука. С некоторых пор видения нередко смущали уравновешенный Васин ум, а для водителя нет ничего хуже, особенно на здешних распроклятых дорогах.
У Васи не было ни одного прокола в правах, но за последний месяц только мощные, отлично отрегулированные тормоза дважды спасали его от верного наезда. На волосок от аварии вцеплялись колеса в землю, и Вася делал вид перед самим собой и перед седоками, что все в порядке, таков, мол, его лихой шоферский почерк. Но Вася вовсе не был лихачом, даже поначалу, когда ощущение гладкой баранки под ладонями туманит голову и просто нельзя ездить тихо. Нет, он полюбил свою профессию не за безумие скоростей, а за слитность с умным совершенным механизмом. Баранка делала тихого, смирного парня сильным, решительным, выносливым и гордым. И машина в его руках не знала никаких мучений, у нее было дыхание ребенка и стремительность самца-оленя любовной поры. А тут — видения, и только чудом не расколошматил он передок. Ну, не совсем чудом — спасли его хорошая реакция и надежные тормоза. Все же лучше сказать вслух: «Чую!» — и погасить звуковые галлюцинации, нежели продолжать путь с двойной нагрузкой, — против видений он бессилен.
Шоферу нельзя грезить, «уноситься мыслию», он должен жить дорогой и думать только о ней. Самое чудесное, когда едешь, отмечая про себя каждый ее виток, ухаб, лужу и что обочь — черное горелое дерево, осыпанную ягодами черемуху, дятла, задолбившего сдуру в телеграфный столб, пьющую из лужи трясогузку. Все по-своему интересно и, включенное в ощущение дороги, не отвлекает тебя от дела, не уносит прочь, чтобы потом, враз отхлынув, оставить на краю беды: впритык к выскочившему из-за поворота самосвалу или лоб в лоб с тягачом. В Средней Азии есть такие поэты, их ашугами зовут, они что видят, то и поют. Шоферу хорошо взять за правило их обычай: петь про все, что видишь, ну, не буквально петь, а хотя бы называть, это и сосредоточивает и вместе развлекает. Пой телеграфные столбы, колдобины, бочажки, будто налитые крепким чаем, повороты, пой щебенку, булыжник, песок и гравий, хлябь и жирную грязь, мосты и переезды, встречные машины и попутные, которые нагоняешь и легко обходишь, пой трясогузок, дятлов, кедровок, пой тайгу, и болото, и вечную мерзлоту, не дающую забыть о себе, и мучительное, изо дня в день, преодоление ее, и ты доедешь благополучно не только до ближайшего поселка, станции, лагеря, но и до самой далекой звезды.
Голос, бившийся ему в уши, замолк. Но видения, видения!.. Вначале робко, а потом все уверенное, будто укрепляясь в своем праве, замерцало перед ним тонкое, хрупкое, слабое и упрямое, драгоценное лицо Люды и властно легло на окружающее, предлагая зреть через себя все остальное: дорогу, лес, небо, облака. Но что за беда, если мир видится сквозь прозрачный, как кисея, рисунок милого лица, когда дорога так пряма и пустынна?..
Выплыв из глаз и переносья Людиного лица, обрисовался мост с вывернутыми деревянными быками и провалившейся серединой над быстрой, в круговерти воронок рекой. Затем из виска и прядки волос над ухом появился застрявший посреди реки грузовик с прицепом, не нашедший, видимо, броду, и двое мокрых парней, мучающихся у его полузатонувшего тела. А на той стороне, у самой воды, на спуске, стояла колонна желтых «магирусов» и сигналила мощно, слитно, через равные промежутки. Подарив Васе этот невеселый пейзаж, оживленный фигурами шоферов-бедолаг, Людино лицо погасло. Вася выключил мотор и спрыгнул на землю.
Он кинул беглый взгляд на киномеханика — спит как сурок, затем — на старенькую наручную «Зарю» — в запасе полтора часа, и, оскальзываясь, стал спускаться к реке. Удивляло, что шоферы «магирусов» предпочитают бессмысленно сигналить, вместо того чтобы помочь пострадавшим освободить путь. Но, подойдя ближе, он уже не удивлялся этому — из кабины каждого желтого грузовика торчал смуглый локоть, а с волосатого запястья поблескивали японские часы «Сейко». Воображение дорисовало остальное: чеканные лица с черными баками, косо обрезанными по челюсти, ниточка усов под хищным носом, белая отглаженная рубашка, расклешенные брюки и горные ботинки на толстой подошве. Эти ребята, первоклассные шоферы, работали только на «магирусах», вышибали до шестисот в месяц, никогда никому не помогали и не искали помощи у других, держались в презрительном и гордом отчуждении своим узким кругом. Начальник СМП Якунин говорил, что бамовский коллектив тогда обретет свое настоящее лицо, когда в нем не останется этих тараканов. Но сейчас без них не обойтись.
Настырно, нагло и так несоответствующе суровой простоте окружающего рушились звуковые залпы усатых пижонов. Вася соскользнул к воде. Шофер и его подручный сразу прекратили свою бессмысленную возню и уставились на Васю с последней надеждой отчаяния. И стало ясно, что они не рассчитывали выбраться сами, не знали, как это делается, а возились у машины от ужаса перед злобными гудками «магирусов». Поначалу они, конечно, обрадовались подошедшей колонне, весело заорали: «Выручай, братки!» — небось достаточно наслышаны были о дорожной взаимовыручке, святом законе комсомольской стройки, — и потерпели серьезный урон, встретив молчаливый презрительный отказ. На стволах их юных душ прибавилось по кольцу мудрости, по кольцу печального и необходимого опыта, но выбраться из реки это не помогло. И сейчас они смотрели на худого, долговязого парня в резиновых сапогах и выгоревшем комбинезоне, с маленькой головой, крытой соломенным бобриком, и тяжело свисающими кистями рук, с чувством большим, чем надежда, ибо не хотелось им напрочь отказываться от взлелеянных в душе ценностей. Они не ждали от него спасения, но хоть бы нарастить еще одно кольцо на душевный ствол: не все вокруг гады. И они глядели на широко шагающего с камня на камень через реку шофера, словно верующие на идущего по воде святого.
Вася сразу понял, что случилось с неопытными юнцами: не поглядели на рубчатые следы шин, уходящие с глинистого берега в воду, и угодили на глубину.
— Эх вы, салажата! — укоризненно сказал Вася, оглядывая увязшие колеса грузовика. «Салажатами» называли на стройке желторотых птенцов, и непонятно было, почему морское слово прижилось в тайге за тысячи верст от моря.
Салажата были до того угнетены, что никак не откликнулись на обидное прозвище, а может, по неопытности не постигали его уничижительного смысла. Оба лишь шмыгнули носом и утерлись тылом ладони.
— Понимаешь, кореш, — заговорил один из них нетвердым юношеским баском, — мы уж и вагили, и полтайги под колеса пошвыряли…
— Ладно, — сказал Вася, — раньше надо было глядеть. Не видишь, что ли, колеи левее идут?..
— Да я думал… — смущенно забормотал тот.
— Индюк тоже думал! — оборвал Вася и полез в кабину грузовика.
— Слегу подвесть? — спросил шофер. Чувствовалось, что и в беде ему приятно произносить такие мужественные слова, как «вагить», «слега». Городской, знать, человек, играет в бывалость.
— Иди ты со своей слегой к..! — Строгость, только строгость нужна с молодыми, но Люда запретила Басе материться, и теперь он часто не договаривал фразу, мучаясь ее оборванностью и бессилием.
Вася сел за руль, сразу обнаружив, что люфт великоват, выжал педаль сцепления — проваливается, завел мотор — троит малость, — «Салажата, что с них взять?» — и стал на слабом газку потихоньку трогать машину то вперед, то назад.
— Пробовали враскачку, — сказал шофер. — Разве так ее возьмешь!
— А как? — спросил Вася, продолжая свои вялые упражнения.
— Может, подтолкнуть? — робко предложил напарник шофера.
— Отдыхай! — посоветовал Вася. — Хочешь в тайге работать, пользуйся каждым случаем для отдыха. Иначе быстро окочуришься.
— Прицеп не пойдет… — пробормотал шофер.
«Магирусы» сигналили с той же беспощадной настырностью. «Подождите, гады!» — сказал им про себя Вася, а вслух — шоферу:
— Слушай, друг, коли уж влип, так помалкивай и перенимай опыт!..
Медленно, невыносимо медленно грузовик двинулся вперед. Казалось, сейчас он станет уже окончательно, захлебнувшись собственным предсмертным усилием. Содрогнувшись, лязгнув, едва не опрокинувшись, тронулся как-то боком прицеп. Главное — не форсировать двигатель, не торопиться, держаться вот так — на волоске, иначе завязнешь еще хуже. Вася весь сосредоточился в своей левой ноге, жмущей, нет, ласкающей педаль газа. Не подведи, родная, как не подводила раньше, на тебя вся надежда! Человек — хозяин своего тела, но в какие-то минуты тело стремится вырваться из повиновения, возобладать над человеком, разрушить его замыслы. Тут одно спасение — деликатность. Сохранить свою власть грубостью, силой нельзя, необходимо тончайшее обращение. Прошу вас, обращался Вася к своей ноге, не спешите… Легонечко… тихонько… не надо столько газу, будьте любезны, уважаемая… после сочтемся, вы — мне, я — вам… так, так, чудесно, душенька!.. Ах ты радость моя!..
Грузовик, попыхивая голубым воньким дымком из глушителя, полз по дну реки, погружаясь вроде бы все глубже. На стрежне он вдруг приподнялся, вырос из воды, — видно, колеса поймали твердый грунт, — прицеп развернулся, пошел прямо, и вскоре они стали на том берегу в облаке выпариваемой из мотора воды. И тут же «магирусы» один за другим с воем устремились через реку, точно по переезду, и промчались мимо Васи, и хоть бы один шофер повел глазом в его сторону.
— Тараканы! — крикнул вдогон Вася, но не слишком громко.
— Кореш! — с чувством сказал шофер, став на ступеньку.
— Некогда, салажата! — Вася отстранил шофера, спрыгнул на землю и побежал к своему «газику».
Шофер и его подручный как зачарованные смотрели ему вслед. Он чувствовал на себе их восхищенные взгляды, когда залезал в машину, сползал по глинистому берегу, форсировал реку и брал подъем на другой стороне. А потом перестал о них помнить, изгнав напрочь из своего сознания не каким-либо волевым усилием, а как смаргивают соринку с глаза, чтоб не мешала. Если на каждую дорожную встречу и мелкое происшествие расходовать душу, то ее ненадолго хватит. Тратиться же надо только на большое. В короткой Васиной жизни это была уже вторая великая стройка, а до того он отслужил действительную, и не где-нибудь, а под Анадырью, и потом еще год вкалывал на Камчатке.
Но люди, которых он выручил, не имели такого богатого жизненного опыта, поэтому они долго смотрели ему вслед, сперва просто так, затем покуривая и увязывая про себя все приключившееся с ними на реке в тугой узел. И надо полагать, на долгую память завязался им этот узелок.
Мелкие передряги миновали сладко спавшего киномеханика, не выглянул он из своего сна и при новой вынужденной остановке. Опять перед ними был разрушенный мост. Покалечило его разливом под стать предыдущему: вывернуло, частью разметало деревянные быки, смело волнорез, проломило настил. Но сходство было лишь внешнее. По этому мосту еще ездили, и потерпевший грузовик с прицепом, и «магирусы» прошли по нему, а не бродом, на глинистых берегах не было следов. Вроде бы — никаких проблем? Черта с два! Каждая из машин докапывала мост, и в каком виде остался он после замыкавшего колонну «магируса», судить трудно. То, что все эти грузовики благополучно прошли, говорило в равной мере и о надежности моста, и о том, что он вконец разбит и для езды непригоден. Эту диалектику Вася знал назубок. Конечно, в таких случаях не мешает выйти, посмотреть, а там уже решать, полагаясь все же не на точное знание — откуда бы ему взяться? — а на опыт и угадку, которую Люда, вытягивая губы трубочкой, называет смешным словом «интуиция». Но в данном случае он не может решать один, обязан разбудить киномеханика и посоветоваться с ним. О чем?.. Вася поглядел на вздувшуюся, бурлящую воду и понял, что едва ли отыщется здесь переезд. Стало быть, надо перетаскивать коробки с фильмом на ту сторону, отправить туда же киномеханика и рискнуть в одиночку.