На ограниченный срок

Пенг Шеперд

— Вы впервые подаете заявку на перевод? — спрашивает мой собеседник.

— Во второй раз, — отвечаю я.

— Почему первую заявку отклонили?

— Они просто хотели, чтобы я еще немного поработал в своем нынешнем отделе. — В комнате теплее, чем можно было ожидать от помещения, целиком сделанного из металла и стекла, и я слегка ослабляю галстук. — Чтобы убедиться, что я действительно этого хочу.

— И как долго вы уже работаете в своем нынешнем отделе?

— Пять лет.

Собеседник кивает и что-то записывает. Я улыбаюсь, ободренный.

— Вы предпочитаете собак или кошек? — спрашивает он.

— Мне нравятся и те, и другие.

— Боитесь замкнутых пространств, высоты или положения вниз головой на высоте?

— Со всем в порядке.

— Готовы ли вы распространить действие вашего текущего Соглашения о неразглашении на разговоры, которые могут произойти во время осознанного или неосознанного сновидения?

— Готов.

— Чувствительны ли вы к запаху лаванды или майонеза?

— Э-э. Нет. Ни к тому, ни к другому.

Мы проходим остальной список. В нем пятьсот вопросов, на некоторые из которых требуется развернутый ответ, а в одном случае — демонстрация фокстрота. Не скажу, что я рекордсмен среди кандидатов, но я, безусловно, крепкий середняк. Достаточно крепкий, чтобы заслуживать серьезного рассмотрения.

— Можете ли вы назвать хоть одну причину, по которой вам мог бы быть отказано в переводе в другой отдел?

— Ни одной, — отвечаю я.

Наконец собеседник щелчком закрывает свою папку.

— Думаю, у меня есть все необходимое, — говорит он, поднимаясь со стула.

Я тоже встаю. — Спасибо за возможность.

— Спасибо вам за то, что остаетесь ценным членом команды Oracle Marketing Solutions, Inc.

Он пожимает мне руку.

— Мы свяжемся с вами.

На следующий день после собеседования о переводе у меня сороковой день рождения, и Тереза пригласила нас к себе на барбекю, чтобы насладиться последними неделями чикагского лета. Мы с Майей на кухне укладываем холодильник-сумку, а Опал ищет в прихожей свои очки и ласты.

— И нарукавники достань, солнышко, — кричит ей Майя, протягивая мне упаковку хот-догов.

— Но они уже не налезают! — кричит в ответ Опал.

Мы с Майей переглядываемся со знающим видом и улыбаемся. Опал — первоклассница и начинает тянуться вверх, как сорняк, — кажется, к концу сегодняшнего вечера она вырастет еще на дюйм, — но все же новые нарукавники мы купили ей только в начале июня.

— Знаешь, Майкл считает нарукавники крутыми, — говорит Майя, направляясь в коридор. — Он жалеет, что у него их больше нет.

— Майклу тринадцать, — дуется Опал. — Когда мне будет тринадцать, чтобы мне их больше не носить?

Мы едем на двух машинах, чтобы Майя могла раньше увезти Опал домой, если та устанет. Я поднимаю холодильник на крыльцо, а Опал звонит в звонок. Сквозь стекло мы видим, как Тереза с сыном Майклом машут нам, приближаясь к двери.

— Поздравляю! — сияет Тереза, открывая дверь и обнимая меня. — Ты официально старик!

— Эй, да ты на три года меня старше. А это что делает тебя? — спрашиваю я.

— Мудрой, — говорит Тереза, грозно помахивая пальцем, и Майя смеется. — Это делает меня мудрой.

— Пошли, — говорит Майкл Опал. — Яйца в гнезде в розовом кусте наконец вылупились!

— Вик сегодня не сможет прийти, — говорит мне Тереза, пока мы идем за детьми через дом в задний двор. — Они с Саймоном собираются попробовать семейную терапию, и сегодня после обеда — единственное свободное окно у терапевта на этой неделе.

— Ничего, — говорю я. — Я рад, что они идут. В последнее время между ними, кажется, стало немного напряженнее.

— М-м, — сочувственно хмыкает Тереза.

На улице мы разжигаем гриль и садимся за стол на прохладном настиле, чтобы поболтать. Опал и Майкл — в другом конце двора. Она потягивает яблочный сок из холодильника Терезы, а Майкл что-то показывает ей на земле, наверное, одну из выброшенных скорлупок птенцов.

— Он так хорошо к ней относится, — замечает Майя, глядя на них. — Такой взрослый для тринадцати лет.

Тереза кивает. — Ему пришлось быстро повзрослеть.

Когда они потеряли Алана, она имеет в виду. Ее мужа, отца Майкла. Он погиб в автокатастрофе, когда Майклу было восемь. Опал была тогда так мала, что проспала все похороны.

Как раз в этот момент Опал вдруг закашляла, так неожиданно, что сама удивилась, и немного сока вытекло у нее изо рта — что, в свою очередь, заставило ее выплюнуть остальное на траву фонтаном, чтобы не подавиться.

— Солнышко, ой нет, надо прикрывать рот, — мягко журит Майя, бросаясь вытирать лицо Опал, пока Майкл не может сдержать хихиканья. — Ты в порядке? Подавилась?

— Мам! — Опал выворачивается, все еще фыркая и смущаясь. — Я в порядке! Я сама!

— Извини, — говорю я Терезе. — Она только что переболела простудой.

— Ничего страшного, — отвечает она. — В этом возрасте дети цепляют всякую заразу. — Но она выглядит расстроенной — слишком расстроенной для пролитого сока. Или, может, она все еще думает об Алане.

— Ага, — добавляет Майкл, пытаясь помочь. — Однажды во втором классе я блеванул прямо на парту посреди урока математики. Целый год меня звали Блево-эль.

— Фу, — говорит Опал.

Под одеждой на Опал уже надет купальник, так что Майя просто снимает с нее мокрую футболку, и они с Майклом прыгают в бассейн. Когда они вылезают, мы едим с гриля хот-доги, дети наливают еще яблочного сока, а взрослые делят кувшин с сангрией.

— Так вот, я поинтересовалась в отделе кадров, — говорит Тереза позже, когда спустились сумерки. Майкл внутри смотрит телевизор, а Майя уже везет Опал домой, чтобы дать мне и Терезе возможность поговорить.

— Да? — спрашиваю я, наклоняясь вперед.

— Да. — Она хмурится. — Твою заявку снова отклонили.

— Черт, правда? — я откидываюсь на спинку стула, сдувшийся. — Не понимаю. Я был так уверен, что на этот раз одобрят.

— Мне жаль, — говорит Тереза. — Их критерии могут быть загадочными. Но зачем ты вообще подавал? Тебе не нравится работать с Виком?

— Нет, Вик отличный, — говорю я. — Просто, ну, как мы уже говорили. Я все еще надеюсь на... большее.

Тереза вздыхает, но звук этот сочувственный. — Да брось, Расс. Знаю, что работа по ту сторону кажется интересной, но только потому, что ты ее не делаешь. Любая работа со временем немного приедается. Черт, даже у секретных агентов, наверное, есть квартальные планерки и кипа бумажек для заполнения, разве нет?

Я выдавливаю смешок. Мне все еще больно, но если в Oracle и есть кому я доверяю, так это Терезе. Ее взяли на работу сразу после колледжа, так что у нее как минимум двадцать лет стажа в компании. Но что важнее, она не просто коллега; она хороший друг. Мы знакомы с детства — наши родители жили через улицу друг от друга в Огайо, и мы всегда после школы ходили друг к другу в гости. Это она в свое время устроила меня на эту работу. Мы оба были в Кливленде, навещали семьи на День благодарения — это был наш с Майей второй праздник с Опал и первый Терезы с Майклом без Алана — и столкнулись в баре.

— Объясни мне еще раз, — сказал я после третьего пива. — Ты думаешь, что можешь устроить мне собеседование, но компании еще не существует.

— Верно, — ответила она. — Она появится только в 2070-м.

Передо мной Тереза лениво отмахивается от комара.

— Просто дай себе еще немного времени, Расс, — говорит она. — Доверься мне.

Мотор гаражных ворот всегда издает громкий грохот, так что я паркуюсь на подъездной дорожке и поднимаюсь по ступенькам к парадной двери. Я на мгновение ищу нужный ключ на связке — латунный, с фиолетовым колпачком, — и как можно тише вставляю его в замок.

Прихожая в полумраке, освещена только ночником у стены. Из глубины коридора доносится мягкий храп Майи, пока я закрываю дверь и снимаю обувь. Я бесшумно иду по деревянному полу на звук.

Майя не в нашей комнате, а в комнате дочери, крепко спит в кресле-качалке рядом с кроваткой. Опал шевелится, и я наклоняюсь к кроватке, чтобы успокоить ее, не разбудив мать. Майя, наверное, задремала здесь после кормления, на одном плече все еще висит полотенце для срыгивания. Рядом на столике лежит книжка, которую она читает во время кормления, раскрытая вверх корешком.

В нашей кровати ей было бы удобнее, но чтобы перенести ее, мне пришлось бы разбудить.

В тишине я наблюдаю за мягким подъемом и опусканием ее груди, едва заметной расслабленностью губ. Волосы распущены, темной завесой падая на кресло. Она измотана, больше, чем когда-либо, но в ней теперь есть и какая-то легкость. Все лишнее отпало, осталось только то, что действительно важно. Мир не стал меньше — просто обрел фокус.

— Вот и моя дорогая Опи, — бормочу я. Я улыбаюсь, чувствуя ее маленький животик, теплый и раздутый от молока. — Моя жадная малышка.

Опал шевелится, ее крошечные конечности беспомощно вздрагивают, как у всех младенцев, и ее глаза смутно следят за моим лицом в темной комнате. Она родилась раньше срока, удивив нас на две недели, словно уже нетерпеливо стремясь начать свою жизнь. Я помню, как проснулся среди ночи и обнаружил, что простыни мокрые от отошедших вод Майи, а сама Майя стонет во сне, ее лицо искажено гримасой боли. На улице был муссон, когда я мчал нас по темным улицам в больницу, проскакивая на все красные светофоры и входя в повороты с мокрым визгом шин, хотя в этом не было нужды. «У нее еще часов двенадцать до потуг, дорогой», — сказал мне врач, и медсестры засмеялись. «В следующий раз езжай медленнее. Безопаснее для всех».

Конечно, сейчас это смешно, но, должно быть, тогда я выглядел так, будто вот-вот заплачу, потому что одна из медсестер села рядом и похлопала меня по руке, пока другие возились с Майей.

— Ты будешь хорошим папой, — сказала она.

Интересно, достаточно ли я разговаривал с Опал, когда она еще была внутри Майи? Клал ли я руку на этот туго натянутый живот каждый день, чтобы она чувствовала мое присутствие и отвечала пинком? Пропускал ли хоть раз?

— Я ненадолго, — шепчу я Опал. — Мне нужно уехать в большую рабочую командировку. Но я вернусь. Обещаю. Я всегда буду возвращаться.

Опал, кажется, слушает меня, очень внимательно, хотя я знаю, что это невозможно. Ей всего неделя. Она не знает, что такое работа — или что значит «всегда».

Для Опал времени еще не существует.

В понедельник, отметившись, мы с Виком отправляемся в Транспорт на встречу в Нью-Йорке. Тереза только что дала нам новый заказ, и, согласно брифингу, он крупный.

— «Светильник-Настроение»? — перелистываю страницу на ходу, быстро пробегая глазами. На схеме он немного похож на хрустальный шар гадалки.

— Это игрушка, — отвечает Вик. — Когда дети включают его прикосновением, свет меняется в соответствии с их настроением.

— Глупо, — говорю я. — Но забавно.

— Как и все игрушки. — Вик пожимает плечами. — Тереза говорит, что это будет бешено популярно. Она хочет, чтобы мы работали с этой стороны.

Конец августа, но в нашей встрече указана зимняя дата, так что мы достаем из шкафчиков пальто и меняем носки на более теплые. Обычно мы берем кофе в кафетерии перед выездом, но у нас в Транспорте забронирован слот на 9:15, так что кофе придется взять уже на месте.

— Надо зайти позавтракать в закусочную в Хеллс-Китчен, — предлагает Вик, пока мы закрываем глаза во время УФ-дезинфекции и ждем, пока сработает герметичное уплотнение.

— Ту, что на Девятой авеню, которая не так давно закрылась?

— Ага. У них невероятный картофель-хаш.

Я киваю. — Договорились, если я выберу место на ланч.

Над головой красные часы подают сигнал и начинают обратный отсчет, и я чувствую вкус корицы во рту — у меня всегда корица. У Вика — гуакамоле.

— Итак, сколько лет назад начинается эта? — спрашиваю я, когда катушки начинают гудеть.

— Семь, — говорит Вик.

— О. — Я улыбаюсь. — Это год, когда родилась Опал.

По прибытии в Манхэттене шокирующе холодно, воздух сырой и ледяной, как в сыром подвале. Мы с Виком выпили кофе, съели яйца с картофелем-хаш в его любимой закусочной и подготовили презентацию, и теперь мы в конференц-зале Jackson Toys and Games, предлагая Картеру Джексону сделку не только всей его жизни, но и жизней всех его потомков. С пятидесятого этажа такси и люди мелькают в миниатюре под нами, как фишки на игровой доске.

— Забавно, что вы появились сегодня, — говорит наконец Картер. Нынешний генеральный директор Jackson Toys and Games, уже один из самых богатых людей Нью-Йорка в сорок пять лет. — У отдела разработок действительно есть новая модель, которая, я думаю, станет хитом, но производственный отдел ее не одобряет. Говорят, себестоимость будет слишком высока. Слишком рискованно.

— Не сделать это будет еще рискованнее, — говорю я.

Мы достаем наши исследования, указываем на данные. Цифры никогда не лгут. Мы показываем ему траекторию прототипа аналогичной идеи его конкурента, «Инопланетного Светильника». Через полгода, на фоне новостей о первом пилотируемом полете на Марс, он стал бы самой горячей новой игрушкой на полках. Он был бы у каждого ребенка.

Глагольные времена всегда немного усложняются, когда пытаешься это объяснить.