На следующий день я пропускаю утренние занятия и вместо этого отправляюсь в отель к отцу. Консьерж лебезит и расстилается передо мной так, будто я сама знаменитость. Он даже поднимается вместе со мной в лифте и объявляет о моем прибытии отцу, как будто я какой-то почетный гость, а не его дочь.

Не проронив ни слова, мы ждем, пока этот психопат исчезнет. Как только он уходит, маска вежливости на лице отца трещит по швам, и он рвано выдыхает.

– Давай присядем, – предлагает он.

– Ладно, – голос мой звучит не столько резко, сколько обреченно, но папа все равно вздрагивает.

Мы устраиваемся на противоположных концах плюшевого диванчика в гостиной. Номер просторный, у дальней стены стоит сверкающий рояль, а на нем – пустой бокал из-под вина и две открытые бутылки красного. Скамейка выдвинута, на подставке несколько нотных листов. Я мельком замечаю пометки карандашом.

– Ты музыку писал? – удивленно спрашиваю я.

Он кивает.

– Не мог уснуть. Всю ночь бодрствовал, работал над новой песней.

– Только не говори, что ты решил вернуться к выступлениям.

– Не-а. Но, думаю, я ее запишу. В выходные подарю ее тебе на день рождения.

У меня сжимается сердце. Черт бы его побрал. Зачем такое говорить? На него же невозможно долго сердиться.

– Знаешь, когда ты только стала жить со мной, я часами сидел у твоей кровати и наблюдал, как ты спишь, – признается папа. – Само твое существование меня завораживало. И ужасало, потому что я не знал, как сохранить тебе жизнь. Как сделать так, чтобы ты была счастлива, была в безопасности… – на мгновение он замолкает. Судя по выражению лица, мыслями он находится очень далеко. – Знаю, ты наверняка думала, что это не так. В конце концов, я мотался по гастролям, а ты оставалась с няньками. Но ты – величайшая драгоценность в моей жизни. Даже во время турне я каждую ночь лежал без сна и представлял жуткие сценарии того, как могу облажаться с твоим воспитанием.

– Но ты не облажался, – замечаю я.

– Потому что сознательно старался этого не допустить. Я видел, как другие родители позволяли двенадцатилетним детям попробовать глоточек вина. Оставляли подростков одних в торговом центре и давали им по несколько часов бродить в одиночестве. Разрешали несовершеннолетним детям напиваться, заниматься дурью. Я их считал сумасшедшими. Они что, не знали, чем дети в торговых центрах занимаются? Когда мне было шестнадцать, сестра товарища по группе сделала мне минет в чертовой гримерке.

– Фу, папа. Гадость какая. Лишняя информация, – морщусь я.

– Что я хочу сказать, я знал, какие могут быть проблемы. Я видел, как девчонки твоего возраста накачиваются бог весть чем, пытаются переспать со всеми, кто имеет хотя бы отдаленное отношение к какой-нибудь рок-звезде или другой знаменитости.

Я знаю, что в этот момент мы оба думаем о моей матери. Ни для кого не секрет, что Нэнси переспала с несколькими папиными дорожными менеджерами, прежде чем добралась до самого Ганнера Блая. И, хотя сам папа никогда это не подтверждал, в таблоидах писали, что он сначала потребовал сделать тест на отцовство, а уже потом оформил опеку надо мной. Я редко верю тому, что пишет желтая пресса, но, думаю, эта история – чистая правда.

– Я твердо решил не дать тебе пойти этой дорогой, – откровенно говорит он. – И полагаю, из-за этого оберегал тебя гораздо больше, чем другие родители.

– Полагаешь? – я не в состоянии сдержать саркастичный смешок.

– Когда тебя приняли в Пембридж, я был в ужасе, – признается он. – Не знал, как побороть страх, ведь отныне я уже не мог находиться рядом и защищать тебя, так что решил, что, если там, по другую сторону океана, у меня будет доверенное лицо, я буду крепче спать по ночам. Малышка, у меня были самые добрые намерения. Вчера вечером ты обвинила меня, что я не доверял тебе, не верил в тебя. Но это совсем не так. Я испытываю недоверие ко всему миру, но не к тебе. Только не к тебе.

– Ты понятия не имеешь, насколько меня унизил твой поступок. Я думала, ты наконец позволил мне капельку независимости, а оказалось, ты следил за мной за моей спиной.

– Прости меня. Я совершил ошибку. Я поступил неправильно.

– Я всю жизнь ждала, когда же начну жить по-настоящему, – голос у меня срывается. – Когда у меня будут свои истории и приключения. Когда перестану пересказывать все, что происходило с тобой.

Суровое папино лицо искажает вина.

– Быть дочерью Ганнера Блая не так плохо, но в твоей тени холодно. А я всего лишь хотела получить немного своего тепла, собственного пространства, стать отдельной от тебя личностью.

Папа ругается себе под нос.

– Господи, малышка. А ты больно бьешь. И я даже не осознавал, что ты ощущаешь подобное.

– Я не хочу, чтобы ты корил себя. Ты не виноват в том, кто ты, – вздыхаю я. – Но пора позволить мне статьмной.

– Я обещаю, что впредь так и сделаю. Обещаю не забивать тебе голову своими рассказами и оставить место для твоих. Ослабить вожжи, если угодно.

– Спасибо.

Между нами повисает тишина, но я уже не варюсь в собственной злости и обиде. На папу невозможно долго сердиться. Я знаю, он искренне считает, что у него были благие намерения. Одно дело, если бы вечный контроль проистекал из жажды власти, из желания подавить собственного ребенка, как это бывает у некоторых токсичных родителей. Папино стремление защитить меня рождается из любви и страха. Так как же я могу попрекать его этим?

– Ты сможешь простить меня за то, что действовал у тебя за спиной? – с надеждой спрашивает он.

– Конечно, смогу. Я не в восторге от того, что ты сделал, но понимаю, почему ты это сделал. Так что все хорошо. Между нами все нормально. – Я изучаю его лицо и замечаю беспокойство во взгляде. – Нормально ведь?

– Доченька. – Он придвигается ближе и обнимает меня одной рукой. – Между нами всегда все нормально. Да, может, я и явился сюда, потому что ты попала в таблоиды, но меня это не волнует. Я просто рад провести время с дочерью. И я благодарен судьбе за то, что ты счастлива и здорова и у тебя есть хорошие друзья. Я только этого тебе и желаю, Эбби. Я не собираюсь разрушать твою жизнь.

– Я и не думала, что собираешься. – Неожиданно глаза у меня начинают гореть, я чувствую, как подступают слезы. – Мне так повезло быть твоей дочерью. У нас с тобой всегда все будет хорошо, здоровяк. Несмотря ни на что.

Папа притягивает меня в объятия, шмыгает носом, прогоняя слезы. Я и сама моргаю, пытаясь смахнуть влагу, и крепко прижимаю его к себе. У меня чудесный отец. Правда. И я, наверное, очень долго была не в состоянии оценить, как мне повезло.

Когда папа размыкает объятия, на лице его написано раскаяние.

– Должен сказать, мне жаль, что я втянул во все это твоего соседа. Надеюсь, вы с ним во всем разберетесь. Он мне показался хорошим парнем.

Я тут же застываю.

– Он согласился, чтобы ты емуплатил. За то, чтобы он стал моим другом.

При воспоминании об этом во мне поднимается жгучая волна стыда.

– Это было до того, как он узнал тебя, – замечает папа. – И, если на то пошло, он пытался вернуть деньги.

– Мне все равно, – горячо восклицаю я. – Он предал мое доверие. Как такое простить?

– Ты только что простила меня…

– Да, потому что ты мой отец. А он мой… – я резко осекаюсь.

Папа тут же это замечает.

– Я так и знал, что у тебя кто-то есть, – вздыхает он.

– Мы с Джеком не встречаемся.

– Ты в этом уверена?

– Не встречаемся, – настаиваю я.

– Но?

– Я думала, что мы, возможно, двигаемся в этом направлении. – Я задумчиво потираю виски. Теперь я уже во всем сомневаюсь. – Но все сложно, потому что мне нравится кое-кто еще.

– Кое-кто еще? Ты хочешь, чтобы у меня сердечный приступ случился? Ты со сколькими парнями встречаешься, малышка?

Господи, до чего неловко. Зато возникает странное ощущение катарсиса.

– Есть еще один парень. Нейт. Он их друг. Говорит, что я ему нравлюсь, но не хочет сковывать себя отношениями. А еще он бас-гитарист.

Папа хмурится, как будто не знает, что испытывать – разочарование от того, что не воспитал меня получше, или вину от того, что я по глупости влюбилась в музыканта.

– Да у тебя тут, похоже, дел невпроворот.

– Нелегко пришлось, – киваю я со смешком. – Но не переживай, похоже, с обоими все кончено.

Папа ухмыляется, и вокруг глаз разбегаются морщинки.

– Не могу понять, расстраивает меня это или нет. С одной стороны, для тебя это не очень, а с другой, мне так легче.

– Самое фиговое, что я, кажется, влюблена в обоих.

– Это неправда.

– Хм. Ладно.

Заметив мое озадаченное выражение лица, папа фыркает.

– Послушай меня, малышка. Знаю, у тебя большое сердце, в котором много любви. Новлюбленность – совершенно другая штука. Сердце знает, что на самом деле есть только один человек.

– Правда? И когда оно сообщит мне, кто это?

– Надо прислушаться. Если ты влюблена в одного из них, оно тебе подскажет.

Не знаю, так ли это.

Может, это попросту доказывает, что на самом деле я никогда не любила ни одного из них.

—–

Папа остается еще на несколько дней – провести со мной время. Я пропускаю те занятия, которые не считаю особенно важными, а на остальные выкраиваю время между обедами и встречами с отцом.

Впрочем, три насыщенных туристических дня означают, что папарацци разбили лагерь напротив нашего дома, намереваясь сделать удачный снимок Ганнера Блая. Он все еще живет в отеле, но, как только его заметили в Ноттинг-Хилл, когда он зашел меня навестить, спокойствию пришел конец. Теперь мы живем в осаде.

Ли на седьмом небе от счастья. Радостно скачет по всему дому всякий раз, когда в «Инсте» или в блоге какой-нибудь знаменитости появляется очередной снимок. Машина Джейми, припаркованная на обочине. Наши ящики для мусора. Джек – потный и без рубашки. Ли в пижаме. Я на входе в дом и на выходе из него. Обычные снимки, какими привыкли промышлять папарацци, – чертовски назойливые, но Ли велел мне позволить простым людям насладиться блеском знаменитости. Под простыми людьми он, разумеется, имеет в виду себя.

Вчера вечером за ужином Джейми заявил, что в «Твиттере» целая армия женщин пускает слюни по фотографиям Джека без рубашки, из-за чего я невольно ощутила укол ревности, а сразу за ним – вспышку злости и угрызений совести. Раз я ревную, Джек мне до сих пор небезразличен. Мы с ним не разговаривали с того самого вечера, когда я узнала правду, несмотря на все его попытки застать меня в одиночестве. Я уже несколько раз отшивала его, используя в качестве прикрытия папины визиты.

На самом деле я попросту не могу допустить очередного предательства со стороны Джека – мое сердце такого не вынесет.

В последний наш совместный вечер папа ведет меня в «Сохо-Хаус». Вдвоем мы сидим в отдельном обеденном зале и отмечаем мое двадцатилетие. Я заставляю его пообещать ничего не говорить Ли и остальным, потому что не хочу, чтобы они устраивали шумиху по этому поводу. Может, если бы у нас с Джеком были отношения получше, я бы согласилась провести время со всеми соседями, даже устроить вечеринку, но сейчас мне не хочется суеты.

Когда официант приносит гигантский кусок торта «Шоколадный трюфель» с зажженной свечкой, я улыбаюсь отцу и чувствую, как к глазам подступают слезы.

– С днем рождения, малышка.

– Спасибо, здоровяк.

Смахнув слезы, я задуваю свечу. Официант незаметно ставит перед папой второй кусок и поспешно сливается со стеной.

– Я теперь понимаю, – говорит папа, наблюдая, как я поглощаю торт.

– Что понимаешь? – спрашиваю я с набитым ртом. До чего вкусно!

– Почему тебе нужно было уехать.

От честного признания и немного печального голоса сердце у меня сжимается.

Я пытаюсь возразить.

– Папа…

– Нет, малышка, я понимаю, – настаивает он. – Теперь мне все ясно. Из-за меня все твои познания о мире до приезда сюда были как бы…с чужого плеча. Думаю, это самое точное выражение. И как вообще ты могла научиться заботиться о себе, как сумела бы встать на ноги, если я не давал тебя пожить по-настоящему?

– Думаю, я потихоньку к этому подбираюсь. К тому, чтобы встать на ноги.

И кажется, у меня неплохо получается. Я оставила позади безопасный и надежный пузырь Нэшвилла, и мне открылся целый мир. Я научилась ориентироваться в новом городе. Узнала, с какими трудностями сталкиваешься, когда живешь в одном доме с незнакомыми людьми. Завела друзей, настоящих друзей, которые не входят в круг знакомых моего отца и не являются частью анклава богатеев, живущих в сельском Теннесси.

– Я, конечно, совершила кучу ошибок, – признаюсь я, отпивая воду из бокала. – Соврала тебе. Вляпалась в любовный треугольник. Наивно стала жертвой негодяя Бена Талли.

– Да, ты наделала ошибок, – соглашается папа. – Это значит, что ты все делаешь правильно. Ошибки – часть жизни.

Остаток вечера проходит даже слишком быстро. Не успеваю я моргнуть, как наступает полночь, и я оказываюсь на крыльце своего дома, обнимаю отца не прощание. Последний раз помахав мне рукой, он ныряет на заднее сиденье машины и уносится по направлению к аэропорту.

Я захожу в дом, медленно поднимаюсь по лестнице. Внезапно мне становится грустно. А потом я открываю дверь к себе в комнату и вижу Джека. Он стоит, прислонившись к комоду.

Я застываю, в груди теснит. Я чувствую, как скручивается клубок злости и печали. Чувствую острый укол обиды.

– Ты что здесь делаешь? – бормочу я, глядя себе под ноги.

– Знаю, ты до сих пор на меня злишься, но… можно я хотя бы поздравлю тебя с днем рождения?

Я резко вскидываю голову.

– Кто тебе сказал?

– Я подслушал, как твой папа разговаривал с кем-то по телефону о том, какой торт подать за праздничным ужином. – Джек не сводит с меня глаз. – Я понимаю, почему ты не хотела шумихи. В смысле, это же из-за Ли, да? Но я рад, что ты хорошо отметила.

Он делает шаг навстречу, слегка поднимает руку, будто собирается обнять меня.

– Даже не думай, – предупреждаю я.

Однако Джек проходит к двери, ничего не предпринимая. Потом останавливается, и с каждой секундой страдальческое выражение лица становится все отчетливее.

– Что мне сделать, чтобы вернуть твое доверие? – спрашивает он.

Меня окатывает волной грусти.

– Не знаю.

– Так значит, все кончено? Вот так вот?

– Что – все? Что именно, Джек? Мы разве были вместе? Разве двигались к отношениям? Потому что, насколько я понимаю, тебе было плевать, вижусь я с Нейтом или нет…

– Не было плевать, – перебивает он.

– …и ты так и не определился с тем, чего хочешь. А теперь я знаю почему. Потому что все это было не по-настоящему.

– По-настоящему, Эбби, – хрипло произносит он.

– Не знаю, смогу ли я тебе поверить.

– Так позволь мне это доказать.

– Я… – Я моргаю, пытаясь сдержать слезы. – Я не могу. Ты спрашиваешь, можем ли мы вернуться к отношениям, а я даже не знаю, сумеем ли мы восстановить дружбу.

Ответом мне служит тоскливый взгляд.

– Не говори так. Мы друзья. Это не изменилось.

– Уходи, Джек. Мне нужно пространство. С тех пор как я узнала правду, у меня не было ни минуты, чтобы посидеть в одиночестве. Так что просто оставь меня в покое, ладно?

Он вздыхает.

– Если ты этого хочешь.

– Хочу.

– Ладно. – Уже на пороге он поворачивается. Голубые глаза подернуты дымкой, широкие плечи напряжены. – С днем рождения, Эббс.

После его ухода я еще долго лежу на кровати и пялюсь в потолок. Хью с недовольным воплем запрыгивает ко мне на кровать и начинает играть с прядью волос, пока я отчаянно пытаюсь не замечать тоску, сдавившую мне сердце.

Так мне и надо. Я лежу в компании капризного кота, который вечно находится на грани истерики и вот-вот вцепится мне в горло или совьет гнездо у меня в волосах. Девушка должна помнить, что нельзя возлагать все надежды на мужчину.

Или, если на то пошло, на двух.