«Охота на царя», начатая народовольцами осенью 1879 года, поставила имперское правительство в сложное положение. Не последнее место среди проблем, порожденных чередой покушений, занимала выработка официальной версии событий. Пожалуй, власти не собирались всерьез тягаться в борьбе за умы с легальной журналистикой и тем более с подпольной пропагандой. Тем не менее необходимость контролировать информационное поле осознавалась очень отчетливо. Решение этой задачи включало несколько аспектов:
а) информирование населения о террористических актах, арестах, судебных процессах;
б) контроль над освещением покушений и обсуждением проблемы революционного террора в легальных изданиях;
в) создание и распространение правительственной интерпретации происходящего; в идеале — обеспечение ее господства в информационном поле;
г) пресечение хождения подпольной литературы.
Поскольку борьба с нелегальной литературой входила в компетенцию политической полиции, а на высказывавшиеся в ней идеи представители власти публично никак не реагировали, остановлюсь лишь на первых трех перечисленных направлениях.
При обычном течении дел известия обо всех важных событиях, происходивших в стране, впервые появлялись на страницах «Правительственного вестника», который, в отличие от всех других газет, славился тем, что опровержений не давал. Если сообщение было срочным, его печатали на отдельных листах в виде особых приложений к официальному изданию или телеграмм. Каждый из трех террористических актов «Народной воли» привел к нарушению заведенного порядка. Правительство было не готово к покушениям на монарха, и всякий раз оно испытывало затруднения с тем, как информировать население об очередном террористическом акте.
Взрыв на Московско-Курской железной дороге прогремел в 22 часа 25 минут 19 ноября 1879 года. Рассказы о нем распространялись в течение ночи с 19 на 20 ноября не только в Кремле, где остановился император со свитой, но и в Москве, так что к 12 часам дня — времени выхода императора и совершения благодарственного молебствия — население города уже знало новость. Официальное сообщение правительства, хотя и было датировано 20 ноября, появилось в газетах только 21-го числа[119]. Более того, информация о взрыве в «Правительственном вестнике» появилась также 21 ноября — со ссылкой на московского генерал-губернатора как источник публикуемых сведений. Эту задержку можно было бы объяснить тем, что покушение произошло вдали от столицы, где располагалась редакция официального издания. Более вероятно, однако, что причина заключалась в растерянности, царившей в тот момент среди высшей администрации. В два часа ночи, получив первые известия о взрыве, шеф корпуса жандармов А.Р. Дрентельн писал управляющему III отделением Н.К. Шмидту:
Когда подумаешь, что это несчастье могло случиться с императорским поездом! Я даже не понимаю, почему оно не случилось [курсив мой. — Ю.С.], так как поезд этот прошел прежде. Вы представляете себе состояние моего духа[120].
Епифанский уездный предводитель дворянства князь Д.Д. Оболенский, ехавший во взорванном поезде и первым привезший в Москву сообщение, что взрыв не был просто несчастным случаем, наткнулся на весьма своеобразную реакцию царского окружения. Министр двора граф А.В. Адлерберг советовал ему выспаться («Когда выспитесь, Вам все иначе покажется»), шеф жандармов восклицал:
«Не может быть: у меня нет депеши!», а московский генерал-губернатор В.А. Долгоруков, схватив Оболенского за пуговицу мундира, «долго тормошил ее, приговаривая: “Никогда, никогда!”»[121]
Еще более сложная ситуация сложилась в связи со взрывом в Зимнем дворце. Замолчать происшествие не представлялось возможным. Сила взрыва была такова, что «тряхнуло» набережную Мойки и Малую Итальянскую улицу[122], а жители Васильевского острова сбежались к Неве, предполагая какое-нибудь несчастье с Дворцовым мостом[123]. Случайные прохожие, оказавшиеся вблизи дворца, слышали, как «грохнуло», «да так страшно, в один раз, совсем без раскату, точно огромное дерево хряснуло»[124], и видели бегущую полицию, придворных с фонарями, пожарных с факелами, жандармов и казаков, которые выносили раненых и тела убитых солдат. Правительственное сообщение на следующий день, 6 февраля, говорило о взрыве, гибели 8 и ранении 45 нижних чинов л. — гв. Финляндского полка, но оставило причины произошедшего без объяснений. Генерал Н.П. Литвинов 15 февраля 1880 года записал в дневнике, что у него не было повода сомневаться в газетных сообщениях, потому он «с видом знатока» говорил всем 6 февраля, что произошел взрыв газа, пока генерал-адъютант Салтыков не сообщил о молебствии по поводу очередного чудесного спасения государя[125]. Хозяйка великосветского салона Александра Богданович, несмотря на сменявших друг друга посетителей, безусловно знавших о происшествии во дворце из первых рук, и два дня спустя «с трудом верила» правдивости известия о покушении, поскольку не было правительственных оповещений[126].
О том, что случившееся было именно покушением на жизнь императора, население было официально оповещено 7 февраля изданием Военного министерства «Русский инвалид», в котором был опубликован приказ по войскам гвардии и Петербургского военного округа № 11, подписанный временным петербургским генерал-губернатором И.В. Гурко[127]. В Москве о том, что взрыв был террористическим актом, стало известно 6 февраля вечером благодаря телеграммам, полученным из Берлина и Парижа до появления приказа И.В. Гурко[128].
В освещении официальными изданиями события 5 февраля можно обнаружить отчетливое стремление отвлечь внимание читателей от покушения на монарха в его резиденции. Для этого были использованы трагедия и подвиг солдат л. — гв. Финляндского полка. Исполнение поставленной задачи было возложено на официальное издание Военного министерства. «Правительственный вестник», не говоря уже о прочих газетах, ограничивался перепечаткой материалов ведомственной газеты. В сообщениях о событиях 5 февраля особенно подчеркивалось героическое поведение солдат, бывших в этот вечер в карауле. Несколько дней содержание «Внутренних известий» «Русского инвалида» составляли рассказы о храбрости и преданности солдат: после взрыва уцелевшие финляндцы «выползли из хаоса разрушения и построились на платформе, готовые в сопровождении офицеров следовать к покоям Его Величества»[129]. Стоявшие на постах часовые, несмотря на приказания нескольких генералов и вел. кн. Владимира Александровича, отказывались сдавать пост без разводящего, простояв на двадцатиградусном морозе шесть часов, пока начальник внутреннего караула поручик Сивицкий лично не сменил все посты[130]. Поведение финляндцев было использовано как доказательство верности войск «долгу и присяге», свидетельство того, что попытки «безумных злоумышленников» сблизиться с войсками, равно как угрозы жизни солдат и офицеров, бессмысленны. Не забыты были в приказе № 13 по войскам гвардии и Петербургского военного округа и «тайные враги», не останавливающиеся перед выбором средств для достижения своих «преступных целей»[131].
Покушение в Зимнем дворце стало первым террористическим актом, сопровождавшимся случайными жертвами. Этот факт, как ничто другое, был способен поколебать симпатии к революционерам даже самых преданных их поклонников, в том числе потому, что убиты были «простые солдатики», вышедшие из того самого народа, борьбу за счастье которого народовольцы объявили своей целью[132]. Правительство было намерено максимально использовать гибель 11 нижних чинов, чтобы склонить общественное мнение на свою сторону. 6 февраля на Высочайшем выходе Александр II поблагодарил финляндцев за исполнение долга и обещал позаботиться о жертвах взрыва. Четырех офицеров полка, бывших 5 февраля в карауле, Александр II «осчастливил поданием руки и поцелуем»[133]. На следующий день царь присутствовал при панихиде по убитым и при возглашении «вечной памяти» преклонил колени; затем он навестил раненых. Похороны финляндцев были обставлены с особой торжественностью, гробы простых солдат несли генерал-адъютанты, офицеры полка и гвардейского корпуса. Шеф полка вел. кн. Константин Николаевич лично присутствовал при отпевании и погребении. На пути похоронной процессии шпалерами были выстроены полуроты от всех частей гвардии и Петербургского гарнизона[134].
Описание трагедии Финляндского полка заслонило в статьях ведомственной газеты покушение на императора, центр тяжести был смещен намеренно. Начавшаяся вскоре подготовка к празднованию двадцатипятилетия царствования Александра II, а затем и сам праздник вытеснили со страниц официальной печати покушение в Зимнем дворце. В то время как прочие газеты продолжали обсуждать его и после 19 февраля, «Правительственный вестник» и «Русский инвалид» хранили молчание.
Больше всего затруднений вызвало сообщение о событии 1 марта 1881 года. Первая телеграмма, напечатанная еще до смерти Александра II, извещала, что государь опасно ранен «посредством подброшенных под экипаж разрывных бомб» (т. е. информация о двух взрывах, из которых второй, смертельный, был произведен, когда царь находился вне кареты, еще не распространялась) и что состояние его «безнадежно»[135]. Сообщение о кончине императора состояло из трех предложений, в которых называлось точное время смерти и указывалось на исполнение им долга христианина — приобщение Св. Тайн[136]. Начиналось оно фразой «Воля Всевышнего совершилась», которую некоторые читатели сочли «странной» и «неуместной». Сотрудник газеты «Голос», публицист-либерал Г.К. Градовский в воспоминаниях писал: «Выходило, будто преступники были исполнителями Божьего веления […]. Хотели выразиться высокопарно, но официального витийства хватило на несколько строк, скудных и нескладных»[137]. Радикалы острили: «“Народная воля” — воля божья»[138].
В «Правительственном вестнике» появлялись сведения не только о террористических актах, но также об арестах, судебных процессах и смертных казнях. Правительство имело исключительное право на публикацию подобных известий[139]. Сообщения эти были намеренно краткими: власть неохотно делилась с обществом информацией. Например, извещала лишь о таких крупных арестах, как взятие народовольческой типографии в Саперном переулке в ночь с 17 на 18 января 1880 года, сопровождавшееся перестрелкой революционеров с полицией[140]. Прервать многозначительное молчание власть была вынуждена лишь в связи со скандальным «инцидентом Гартмана».
По случайному совпадению, накануне взрыва в Зимнем дворце в Париже по требованию русского правительства был задержан Лев Гартман, участник ноябрьского покушения под Москвой, известный всей России как «мещанин Сухоруков», на чье имя был приобретен дом, из которого велся подкоп под полотно железной дороги. Лишь только немного улеглись страсти по поводу взрыва 5 февраля, русские газеты стали перепечатывать все, что можно было найти во французской печати и что могло пройти русскую цензуру, поскольку во Франции была поднята волна протеста против выдачи Гартмана «русскому деспотизму»[141]. Русское правительство какое-то время предпочитало пользоваться своим заграничным официозным «Journal de St.-Petersbourg», в котором упорно опровергались известия, будто депутаты французского парламента ходатайствуют об освобождении Гартмана[142]. Вполне понятно желание властей избегать официальных заявлений до тех пор, пока дело не будет решено.
Воспользовавшись тем, что Л.Н. Гартман выдавал себя за уроженца Берлина Мейера, французское правительство отказало в его выдаче в конце февраля 1880 года[143]. Газетные страсти в России не утихали весь март[144], вынудив наконец правительство опубликовать в «Правительственном вестнике» двухстраничный отчет «По поводу происходивших с французским правительством переговоров о выдаче архангельского мещанина Льва Гартмана». О причинах появления этого текста было откровенно сказано в самом начале: виной были разнообразные слухи и газетные известия, «нередко излагающие обстоятельства этого дела в неточном или даже превратном виде». В правительственном сообщении были кратко изложены обстоятельства взрыва 19 ноября, причем особо указывалось, что это «не политическое, а общее дело», направленное против общественного благоустройства и благочиния и против жизни частных людей. Как и в эпизоде с С.Г. Нечаевым, правительство пыталось добиться выдачи Л.Н. Гартмана как обычного преступника. Были перечислены все документы, позволяющие установить личность задержанного в Париже человека. Все они были предоставлены французскому правительству, что опровергало доводы о невозможности признать арестованного за участника взрыва 19 ноября. Наконец, причиной отказа о выдаче преступника довольно откровенно была названа «усиленная агитация», политические сходы рабочих и учащейся молодежи, коллективные петиции и «страстная полемика» в печати[145]. Оценочных суждений о действиях французского правительства сообщение не содержало. Показательно, что официальное заявление появилось только 23 марта 1880 года, т. е. месяц спустя после отказа в выдаче и высылки Гартмана из Парижа в Лондон. Вероятно, если бы не бурная публичная полемика, власти предпочли бы вообще не высказываться по этому поводу.
Кардинальные перемены в политике информирования населения произошли после 1 марта 1881 года, когда сообщения о ходе расследования стали появляться почти каждый день, а сведения об арестованных были более подробными, чем обычно. В этом случае об интересах следствия, которые, казалось бы, побуждали скрывать информацию, речь не шла. Необходимо было убедить население, что власть полностью контролирует ситуацию и ни один из преступников не избежит наказания. 4 марта министр внутренних дел объявил «во всеобщее известие» об аресте 27 февраля А.И. Желябова и его «руководящем участии в преступлении»[146]. Равным образом в кратком сообщении о поимке С.Л. Перовской подчеркивалось, что она «руководила, после ареста Желябова, заговором»[147]. Распространение этих сведений было очень важно для правительства, поскольку существовало общее мнение, что полиции удается обезвреживать только «исполнителей», в то время как подлинные организаторы покушений всегда выходят сухими из воды.
Желание обеспечить правительству полный контроль над информацией о революционном движении в целом и террористических актах в особенности привело к ужесточению цензуры[148]. В соответствии с законом от 16 июня 1873 года министр внутренних дел имел право изымать из обсуждения в печати вопросы, признанные правительством «неудобными»[149]. В течение 1879–1881 годов появилось 7 циркуляров, запрещавших обсуждать вопросы, прямо или косвенно связанные с проблемой терроризма. Хотя законом от 30 января 1870 года возбранялось обнародовать факты, обнаруженные дознанием или предварительным следствием, до судебного заседания или прекращения дела (независимо от характера преступления)[150], в газетах все же появлялись сведения об арестах революционеров. 18 января 1880 года Главное управление по делам печати запретило периодическим изданиям печатать сообщения об арестах по политическим делам, ссылаясь на «настоящие обстоятельства»[151]. После цареубийства это распоряжение было подтверждено 6 марта 1881 года. Необходимость нового циркуляра объяснялась в нем самом: несмотря на существующий закон, в печати появлялись известия об арестах «с такими подробностями и разъяснениями, которые оказывают весьма вредное влияние на производство дознаний»[152].
Хотя запрет на оглашение арестов имел в виду интересы следствия, он значительно ограничивал информацию о том, кто такие террористы, поступавшую в распоряжение общества. Отсутствие сведений о деятельности полиции при господствовавшем убеждении в ее «бессилии» и «никчемности»[153] подрывало авторитет власти, успехи которой в деле борьбы с революционерами зачастую не оглашались.
С 18 января 1879 года газетам было запрещено печатание самостоятельных стенографических отчетов по политическим процессам. Газеты должны были ограничиваться перепечаткой стенограмм из официальных изданий: «Правительственного вестника», если судебный процесс проходил в столице, или местных губернских ведомостей[154]. Этой мерой правительство обеспечивало себе контроль над тем, чтобы в печать не попали «резкие» и «неудобные» высказывания обвиняемых, начавших использовать скамью подсудимых как трибуну, а также цитаты из нелегальной литературы, которую прокуратура привлекала для доказательства вины подсудимых. В октябре 1879 года печатание полных отчетов было признано «неудобным». Их заменила публикация обвинительного акта и приговора, а судебное расследование, речи прокурора и защитников стали появляться в «самом сжатом виде»[155]. Тогда же по предложению министра юстиции Д.Н. Набокова периодическим изданиям было предписано перепечатывать материалы «Правительственного вестника» из номера в номер в том же объеме, что и в официальном издании. Цель этого предписания — устранить практику, при которой публикация судебных отчетов растягивалась на много номеров, что, по мнению министра, «искусственно» поддерживало внимание публики к подобным делам[156].
Несмотря на запреты, журналисты находили лазейки для того, чтобы обойти закон. Например, под видом описания внешней обстановки процесса (интерьеров, публики, состава суда) им удавалось помещать сведения о его ходе до появления официального отчета[157]. Для того чтобы исключить подобное в связи с процессом по делу «перво-мартовцев», 24 марта 1881 года Главное управление по делам печати «напомнило» в циркуляре: запреты остаются в силе и при освещении данного процесса[158].
Таким образом, публикация сведений об арестах и судебных процессах была ограничена законами, принятыми в течение 1870-х годов. Появление в связи с покушениями «Народной воли» циркуляров, напоминавших редакциям о существующих ограничениях, свидетельствует, с одной стороны, о нарушении журналистами этих предписаний, а с другой — о том, в какой мере правительство осознавало необходимость полностью подчинить себе распространение информации о терроре. Ограничения вводились не столько в интересах следствия, сколько для того, чтобы не дать возможность народовольцам использовать скамью подсудимых для пропаганды своих идей. Особенно цензура была ужесточена после цареубийства. Начальник Главного управления по делам печати Н.С. Абаза 24 марта 1881 года настаивал на «особо строгом» исполнении цензорами их обязанностей: «Многие даже из тех недосмотров и цензурных промахов, которые до 1 марта были оставляемы без последствий, при существующих условиях и настроении общества могут привести к серьезной ответственности»[159]. Цензорам было предписано докладывать министру внутренних дел обо всех статьях, «могущих произвести более или менее сильные впечатления на читателей»[160].
Взрыв на Московско-Курской железной дороге привел к установлению особого режима публикаций об этом происшествии на страницах печати. Московский генерал-губернатор В.А. Долгоруков потребовал, чтобы петербургские газеты не помещали самостоятельных корреспонденций, ограничиваясь лишь перепечаткой сообщений московских газет[161]. Циркуляр об этом был разослан в петербургские газеты 25 ноября[162]. Ни взрыв 5 февраля 1880 года, ни цареубийство 1 марта 1881 года подобных ограничений для московских газет не вызвали. Следует уточнить, что московский генерал-губернатор стремился получить личный контроль над распространением во второй столице известий, «имеющих какое-либо государственное значение и вообще выходящих из ряда обыкновенных происшествий»[163]. В качестве обоснования таких претензий он выдвигал заботу об охранении общественного спокойствия. Поводом, вызвавшим обширную переписку о компетенции генерал-губернатора в вопросах печати, стал не очередной террористический акт, а смерть императрицы Марии Александровны 22 мая 1880 года, о чем московские газеты сообщили раньше, чем из правительственной телеграммы узнал о ней сам В.А. Долгоруков. Несмотря на поддержку, оказанную В.А. Долгорукову М.Т. Лорис-Меликовым, Главное управление по делам печати претензии эти отвергло, справедливо указывая как на уже имеющиеся в распоряжении генерал-губернаторов средства контроля над печатью, так и на возможные «справедливые нарекания со стороны печати и общества на правительство» в случае выполнения этого требования[164]. В этой истории интересна не только позиция Главного управления по делам печати, ссылавшегося для обоснования своей позиции на мнение общества, но и выбранный генерал-губернатором момент. Очевидно, несмотря на затишье, наступившее после 19 февраля, и московские власти, и М.Т. Лорис-Меликов всерьез опасались каких-то событий государственной важности, которые могут вызвать принятие предварительных охранительных мер.
Цензурные запреты касались не только вопросов, прямо относившихся к покушениям на императора, но и тех, при обсуждении которых последние становились важным аргументом в поддержку того или иного мнения. Речь идет о реформировании системы образования и введении представительной формы правления. Первый вопрос было запрещено обсуждать циркуляром от 6 февраля 1880 года[165] по личному требованию министра народного просвещения Д.А. Толстого[166]. Очередной циркуляр о запрещении дискутировать на тему преобразования государственного строя (в течение 1870-х годов этот запрет подтверждался неоднократно) был вызван статьями газет «Голос» и «Страна» от 4 марта 1881 года. М.Т. Лорис-Меликов не только вынес этим газетам предупреждения, но и запретил всем остальным помещать статьи, «в которых выражаются вполне неуместные суждения о необходимости изменения нашего государственного строя, а также высказываются сомнения в недостатке истинного патриотизма в высших слоях общества, будто бы равнодушного к интересам народа»[167]. Причина запрета была названа в циркуляре: «…дабы не усиливать смуты, порожденной в обществе страшным постигшим Россию событием»[168].
Цензуре подвергались также сочинения о покушениях на императора, за разрешением на публикацию которых частные лица обращались в Министерство императорского двора[169]. Охотно давая дозволение на публикацию стихотворений о верноподданнических чувствах, написанных по поводу того или иного покушения, если, конечно, они «по изложению соответствовали предмету»[170], как общая, так и придворная цензура с сомнением относились к сочинениям о происходящем, написанным в любых других жанрах. С 1877 года существовал запрет на изображение в публицистических и беллетристических сочинениях народных волнений, сцен из революционных событий, а также «жизни и действий нигилистической партии», вновь подтвержденный в мае 1881 года[171]. В преддверии юбилея царствования Александра II попытка вставить в «Краткий очерк царствования» описание четырех покушений вызвала «недоумение» в Санкт-Петербургском цензурном комитете, а Министерство императорского двора потребовало эту часть текста «исключить»[172]. Другое такое сочинение вообще не было разрешено, так как в число «достопамятных событий» составители включили студенческие волнения и арест подпольной типографии «Народной воли» в Саперном переулке[173]. Той же логикой руководствовались чиновники Министерства двора, рассматривая сочинение коллежского советника Подчерткова, пожелавшего после 1 марта 1881 года опубликовать брошюру с рассказом обо всех покушениях на императора. Сочинение это, хотя и написанное «с самым верноподданнейшим чувством», было сочтено ими «неуместным»[174]. Очевидно, власти опасались, что изложение на нескольких страницах истории семи покушений на монарха может вызвать иную реакцию, нежели та, на какую рассчитывал сочинитель.
Столь же последовательно канцелярия МИДв (Министерства Императорского двора) запрещала печатать изображения террористических актов. На несколько запросов издателя «Всемирной иллюстрации» о дозволении опубликовать изображение покушения в Зимнем дворце последовала резолюция А.В. Адлерберга: «О взрывах не разрешаю»[175]. Стоит уточнить, что запрещению подвергались те рисунки, на которых присутствовал император, а также сцены насилия. В иллюстрированных изданиях за 1879–1880 годы можно найти изображение «проклятого домишки Сухоруковых» (Всемирная иллюстрация. 1879. Т. 22. № 24), но никак не присланный в канцелярию МИДв редактором этого журнала рисунок «Караульная комната после взрыва в Зимнем Дворце 5 сего февраля», на котором были изображены разрушенное помещение и десятки тяжелораненых и убитых солдат[176].
Аналогичную позицию министерство заняло после цареубийства. В течение марта — апреля 1881 года были отклонены прошения литографа Яковлева (рисунок «Злодейское покушение на жизнь императора Александра II 1 марта 1881 года»); литографа Понамарева («Убийство Царя-Освободителя 1 марта 1881 года»); издателя «Иллюстрированного вестника» Баумана («Злодейское покушение на жизнь Государя Императора Александра Николаевича 1 марта текущего года: взрыв первой бомбы», «Взрыв второй бомбы», «Обнаружение мины на Малой Садовой улице») — всего 15 изображений[177]. Было запрещено также публично демонстрировать в московской панораме привезенную из-за границы картину «Покушение на жизнь в Бозе почившего Государя Императора Александра Николаевича 1 марта сего года»[178]. Запрет не был соблюден так строго, как это делалось ранее: в трех иллюстрированных журналах («Всемирная иллюстрация», «Свет в картинках», «Осколки») появилось три рисунка, на которых изображено все то, что так упорно запрещал А.В. Адлерберг: истекающий кровью император, лежащие на земле случайные жертвы взрыва, клубы дыма[179]. Они составляют разительный контраст десяткам нейтральных изображений убранного венками «места катастрофы», саперных работ на Малой Садовой или разбитой царской кареты.
Используя общую и придворную цензуру в качестве инструмента контроля, правительство пыталось или ограничить поступление информации о деятельности террористов, или обеспечить освещение происходящего в нужном для себя свете. Цензурные запреты тем не менее не давали нужного эффекта. Необходимость вновь и вновь «напоминать» редакторам ранее введенные ограничения служит наглядным тому доказательством. Журналисты находили лазейки в законодательстве, чтобы высказать суждения о вопросах, которые официально было запрещено обсуждать. Кроме того, нежелание власти предоставлять полную информацию о происходящем создавало благоприятную обстановку для распространения всевозможных слухов, которые подчас были куда опаснее, чем обнародование сведений, собранных в ходе следствия по политическим делам. Ограничение информации о террористах, их идеях и методах приводило и к другому эффекту. Нелегальная литература вызывала интерес не только оппозиционеров, но и «благомыслящих» людей, которые хотели разобраться, во имя чего действуют революционеры. Несмотря на «драконовские» методы борьбы с распространением подпольных изданий, ознакомиться с ней при желании было довольно легко.
Неудавшиеся покушения на монарха привели к складыванию особого ритуала, имевшего почти исключительно религиозный характер. 20 ноября 1879 года Александр II отправился на торжественное молебствие в Успенском соборе Кремля, где благодарил Бога за чудесное спасение[180].22 ноября, в день возвращения монарха в столицу, Невский проспект был украшен флагами. Многотысячная толпа приветствовала государя, который прямо с поезда отправился в Казанский собор на благодарственный молебен[181]. 6 февраля 1880 года Петербург также был украшен флагами. Флаги и иллюминация в неурочные дни в эти годы стали ассоциироваться именно с покушениями. 15 января 1881 года А.В. Богданович записала в дневнике по поводу торжества в честь взятия русскими войсками Геок-Тепе наивный вопрос дворника: «Неужто опять промахнулись?»[182]
Благодарственные молебствия после каждого покушения стали обязательными не только для «чудесно спасенного» императора, но и для всех подданных независимо от конфессии. В школах и гимназиях отменялись уроки, в университетах — лекции. Вот как прошел день 24 ноября 1879 года у духовщинских школьников: утром они выслушали (девочки в прогимназии, мальчики в училище) известие о покушении на государя, после чего отправились в собор на благодарственный молебен. Попечитель педагогического совета местной прогимназии писал в округ: «Нужно было видеть трогательную картину детей, на деньги, принесенные ими на завтрак, покупающих свечи, которых было продано более 200 одним учащимся, и толпами окруживших образ Св. Александра Невского […], нужно было слышать детей, когда они, возвратясь в свои учебные заведения, много раз по собственной инициативе пропели народный гимн «Боже, Царя храни», чтобы почувствовать, насколько беспредельна врожденная народу русскому унаследованная от своих предков преданность престолу и насколько сильна любовь […] к богохранимому ныне царствующему Государю Императору»[183]. В высших учебных заведениях программа была такой же: литургия, проповедь, народный гимн, сопровождавшийся громким «Ура!»[184]. Этот привычный сценарий празднований «счастливыхизбавле-ний» сыграл злую шутку с воспитанниками Гатчинского Николаевского сиротского института 1 марта 1881 года. При первых смутных известиях о покушении они стали кричать «ура», приветствуя очередное проявление Промысла Божьего, поскольку решили, что террористы опять потерпели неудачу. Директор института генерал-майор Н.К. Шильдер вынужден был впоследствии написать не один рапорт, доказывая, что никаких беспорядков в институте в день цареубийства не было[185].
Переполненные после покушений храмы должны были служить наглядным свидетельством неизменной преданности населения престолу. Демонстрация лояльности представителями образованного общества была особенно желательна, почему после взрыва в Зимнем дворце митрополит Петербургский Исидор (Никольский) сделал выговор петербургскому уездному предводителю дворянства Н.К. Зей-форду, что дворяне «мало показывают себя» на молебнах, являясь в церкви не в мундирах, а в партикулярных платьях[186]. Игнорирование молебна могло вызывать подозрение в «неблагонадежности», а «неприличное поведение» — производство дознания, подобно начатому по поводу двух учителей сельских школ Масенковского уезда Владимирской губернии, которые во время молебна смеялись и не вставали на колени[187]. Такое же дознание было начато в отношении Ивана и Сергея Антоновых, кишиневского купца и его младшего брата-гимназиста, которые смеялись над проповедями, произнесенными архиереем после 19 ноября 1879 года. Из дальнейшего дознания выясняется, что Иван Антонов на вопрос о том, что именно говорилось в соборе во время молебна, отозвался: «Архиерей говорил разную чепуху»[188].
Характер церемоний, складывавшихся вокруг покушений, сам по себе указывает на избранный правительством способ интерпретации происходящего как чудесного явления Божьего Промысла. Увековечивать память о чудесах, как это было после выстрела Каракозова, власти, однако, не спешили. Еще постройка часовни возле Летнего сада вызвала ожесточенные споры о том, что именно она напоминает, чудесное вмешательство Провидения или то, что подданный осмелился поднять руку на монарха.
Ни скупой информации о террористических актах, ни запретов на обсуждение в печати определенных вопросов, ни религиозных церемоний не было достаточно для того, чтобы привлечь общественное мнение на сторону правительства. Необходимо было не только освещать покушения, но и давать им объяснение. Официальные издания в силу своей специфики были мало приспособлены для этого. Тем не менее и они использовались для того, чтобы распространять нужную правительству версию происходящего. На их страницах в разных формах высказывались мнения, принадлежавшие самому государю и высшим сановникам, т. е. официальная позиция властей. Кроме того, редакция давала и собственную интерпретацию событий.
Император должен был каким-то образом реагировать на террористические акты. Любое его слово имело первостепенную важность. Свое отношение к покушениям государь мог выразить устно: тогда его речь появлялась на страницах «Правительственного вестника» в сжатом и отредактированном виде. 20 ноября 1879 года Александр II на выходе в Кремле высказал свое мнение о произошедшем накануне покушении, особенно настаивая на «верном» воспитании молодого поколения[189]. Вероятно, ничего нового к этому заявлению государь добавить не мог и в дальнейшем лишь ссылался на свою московскую речь[190]. Взрыв в Зимнем дворце также заставил монарха охарактеризовать ситуацию, о чем сообщила читателям газета «Русский инвалид»[191]. «Мнение» императора официальные газеты передавали и тогда, когда сообщали о «собственноручных начертаниях» на верноподданнических адресах и в особенности когда публиковали манифесты[192].
После 1 марта 1881 года было особенно важно, чтобы новый император обратился к стране. За два месяца появилось три манифеста: 1 марта (по поводу вступления на престол), 14 марта (назначение регента на случай внезапной смерти Александра III до совершеннолетия наследника) и 29 апреля (о «незыблемости самодержавия»). Манифесты 1 марта и 29 апреля, имевшие декларативный характер, демонстрируют избранную стратегию официального объяснения цареубийства. В манифесте от 1 марта император указывал на провиденциальный характер произошедшего: не революционная партия совершила преступление на Екатерининском канале, но Бог «поразил Россию роковым ударом», потому остается лишь «смириться» перед «таинственными велениями Божьего Промысла». В манифесте были охарактеризованы мотивы террористов: в покойном императоре «преступники» видели «оплот и залог величия России и благоденствия Русского народа». В такой интерпретации убийство императора — это удар не по правителю, а прежде всего по стране и ее населению[193].
Манифест от 29 апреля был выдержан в той же риторике. В нем можно выявить выработанную за два месяца официальную точку зрения по ключевым вопросам совершившегося цареубийства. Смерть Александра II была названа «мученической кончиной», финалом исполнения обета царствовать на благо народа. Император «кровию запечатлел великое Свое служение». Террористы названы «недостойными извергами из народа». Характеризуя их деяние как «страшное, позорное, неслыханное в России», манифест от 29 апреля, в отличие от предыдущего, оставлял их действия без объяснений. Событие 1 марта было представлено только как неисповедимая воля Провидения. Важно отметить, что в манифесте описывалась «всенародная» реакция на цареубийство словами «скорбь и ужас» (эта формула с вариациями повторяется трижды). Единение народа называлось залогом будущей победы над «крамолой»[194].
Обращения Александра II и Александра III обязательно содержали не только оценки происходящего, но и призыв к населению помочь правительству в борьбе с революционной угрозой. 20 ноября 1879 года в Москве Александр II просил «благомыслящих отцов семейств» повлиять на молодежь, наставить ее «на путь истины и сделать из нее полезных России деятелей»[195]. На торжественном выходе в Зимнем дворце 6 февраля он «сказал несколько слов, которые не мог кончить без слез, сказал, что надеется, что народ ему поможет сокрушить крамолу, что Господь его спас еще раз, что надеется на всех»[196]. В манифесте 29 апреля 1881 года подданные призывались к «утверждению Веры и Нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения, к водворению порядка и правды в действии учреждений»[197]. В этих обращениях видно, какие именно проблемы правительство было готово признать: на первом месте стояли вопросы религии, нравственности, семейного воспитания, а административные неурядицы — на втором. Хотя «слова» императоров содержали обращение к подданным за помощью, однако необходимый правительству ответ должен был выразиться отнюдь не в политическом действии. Александр III в манифесте 1 марта призывал «соединить молитвы с Нашими мольбами пред Алтарем Всевышнего». Александр II закончил свою речь в Москве формулой «Да поможет нам в этом Бог!». Провиденциальное истолкование покушений императорами предполагало подобающий ответ общества: покаяние и верноподданническое служение самодержавному государю.
Официальная интерпретация террористической борьбы содержалась также в текстах законодательных актов. В указе от 12 февраля 1880 года, учреждавшем Верховную распорядительную комиссию, подчеркивалось, что цель этой меры — «положить предел беспрерывно повторяющимся в последнее время покушениям дерзких злоумышленников»[198]. Следует обратить внимание на полное название вновь создаваемого учреждения: «Верховная распорядительная комиссия по охранению государственного порядка и общественного спокойствия», — из которого следовало, что террористы угрожают не только государству, но и обществу. Тем не менее указ регулировал взаимоотношения Главного Начальника (это официальное название учреждавшейся должности) с губернаторами, градоначальниками, «всеми ведомствами» и самим императором. Ни о какой общественной инициативе речи не шло.
Указ был опубликован одновременно с нашумевшим обращением М.Т. Лорис-Меликова «К жителям столицы», которое является самым откровенным (до 1 марта 1881 года) правительственным признанием «настоящего тягостного положения» и «потрясенного порядка». Террористические акты оценивались в нем как «преступные действия, позорящие наше общество», их цель — «потрясение общественного строя государства». Главный Начальник выражал уверенность, что общество состоит из «честных людей, преданных Государю и искренно любящих свою Родину», которые «негодуют» из-за совершающихся преступлений. Обращение «К жителям столицы» уникально тем, что в нем, в отличие от всех других официальных заявлений, было признано существование у общества собственных интересов. Представители его должны были помочь правительству не потому, что таков незыблемый порядок вещей, но потому, что от повторяющихся покушений «наиболее страдают интересы самого общества». В чем именно могла выразиться «поддержка общества», в обращении не говорилось. Население же столицы призывалось к спокойствию, твердости и игнорированию «злонамеренных внушений»[199], что было на тот момент как никогда актуально, учитывая панику, распространившуюся в Петербурге после покушения 5 февраля. Не менее интересен указ, которым Верховная распорядительная комиссия упразднялась: в нем выражалась уверенность в том, что покушения полностью прекратились[200].
Здесь не случайно предпринят такой подробный разбор этих небольших по объему документов. Скупые слова императоров, тексты манифестов, обращение М.Т. Лорис-Меликова — все это служило ориентирами для тех, кто пытался объяснить события 1879–1881 годов, опираясь на официальную версию происходящего. Неоднократно по разным поводам повторялись слова из московской речи Александра II о воспитании детей, еще чаще — слова М.Т. Лорис-Меликова: «На поддержку общества смотрю как на главную силу, могущую содействовать Власти к возобновлению правильного течения государственной жизни»[201]. Официальная точка зрения распространялась в легальной печати и цитировалась проповедниками. Эти цитаты использовались для того, чтобы легитимировать ту или иную версию происходящего.
Кроме публикации сообщений правительства, законодательных актов и манифестов редакция «Правительственного вестника» располагала другими средствами для того, чтобы формировать общественное мнение. Хотя набор их был ограничен, она пользовалась этими средствами виртуозно. Все публикации о террористических актах «Народной воли», кроме специального сообщения правительства, сопровождались целым комплексом иных материалов, каждый из которых имел свои цель и смысл. В этот комплекс входили телеграммы из-за границы, верноподданнические адреса и перепечатка статей других изданий.
Сообщения Международного телеграфного агентства кроме информации о реакции правителей того или иного государства на телеграммы из России содержали выдержки из европейских газет, например из «Reichsanzeiger», «Wiener Abendpost» или «Times». Подборка цитат осуществлялась редакцией официальной газеты таким образом, чтобы продемонстрировать сочувствие европейского общественного мнения русскому императору, с одной стороны, и негативное отношение к террористам — с другой. «Вся Европа почувствовала ужас в виду дикого и дерзкого покушения, равно как глубочайшую симпатию к русскому императору»[202] — эта цитата из лондонской «Times» подобна десятку других. Каждое из таких сообщений оканчивалось сакраментальной фразой «в таком же смысле высказываются все здешние газеты»[203]. Апелляция к общественному мнению Европы служила доказательством солидарности иностранных правительств и обществ с русским императором, а также давала возможность языком чужих статей выражать отношение к происходящему. Разумеется, об отзывах, отклонявшихся от заданной рамки, «Правительственный вестник» умалчивал.
Вторым неизменным компонентом, появлявшимся в «Правительственном вестнике» после каждого покушения, были верноподданнические адреса. В государстве, лишенном представительных органов, публикация подобных обращений создавала иллюзию общественного мнения, неизменно преданного власти. Кроме того, адрес действительно был способом коммуникации монарха и подданных: каждый из них удостаивался собственноручной резолюции: «Благодарить», о чем «Правительственный вестник» и сообщал отправителю.
Адреса, направленные Александру II после покушений на его жизнь, содержали ряд обязательных элементов: выражение чувства ужаса по поводу «злодеяния» и радости по случаю спасения императора, благодарность Богу или сообщение о коллективном молебствии, наконец, пожелания всяческих благ высочайшему адресату. Дополнительно в адресе могли быть комментарии по поводу злоумышленников или даже угрозы в их адрес, реже — предложение помощи в борьбе с крамолой. Если после покушения А.К. Соловьева тексты верноподданнических адресов публиковались в течение 2 месяцев целиком[204], то начиная с 19 ноября 1879 года «Правительственный вестник» ограничивался сообщением списков организаций, учреждений и частных лиц, их отправивших, и кратким изложением содержания: «Заявления беспредельных чувств радости по случаю спасения Государя Императора»[205]. Можно предположить, что это было связано с увеличением количества адресов по сравнению с апрельскими событиями. Кроме того, возможно, что, как и в случае с публикацией отчетов по политическим процессам, правительство не желало «растягивать» публикацию. Тем не менее после каждого террористического акта несколько адресов все же были опубликованы полностью. Выбор именно этих заявлений легко понять: либо опубликованные адреса содержали все необходимые компоненты и в этом смысле были образцовыми (как, например, адрес Императорской Академии наук[206]и телеграмма московского генерал-губернатора В.А. Долгорукова[207]), либо они отражали «мнение» тех слоев населения, демонстрация солидарности которых правительству была особенно важна. Примером последнего является публикация телеграммы одесского временного генерал-губернатора Э.И. Тотлебена, в которой была выражена «беззаветная преданность» войска[208], а также послания крестьян Тверской губернии по поводу 1 марта, демонстрировавшего мнение «простого народа»[209].
Схожую с публикацией верноподданнических адресов роль играли сообщения о благотворительных акциях в память о неудавшихся покушениях и особенно в память о «мученической кончине» Александра II. Если после покушений 19 ноября и 5 февраля сообщения о них были единичными, то после 1 марта именно они составили содержание «Внутренних известий» «Правительственного вестника», в то время как адресам уделялось гораздо меньше внимания. Сведения о постройке часовен, богаделен, приютов и школ, а также о суммах, пожертвованных на храм на месте событий 1 марта и на памятник в Кремле, также должны были свидетельствовать о неизменной преданности общества и народа.
Третьим компонентом в комплексе публикаций, посвященных террористическим актам, были материалы, перепечатывавшиеся из других изданий. Комментарий к происходящим событиям редакция «Правительственного вестника» предпочитала давать языком духовных посланий и проповедей. С ноября 1879-го по март 1881 года «Правительственный вестник» опубликовал «Слово» протоиерея Иоанна (Палисадова) по случаю покушения 19 ноября 1879 года, взятое из издания «Кафедра Исаакиевского собора»[210], «Слово» архиепископа Херсонского Платона (Городецкого) из «Вестника народной помощи»[211], речь митрополита Петербургского Исидора (Никольского) по случаю взрыва в Зимнем дворце[212] и речь гродненского епископа Доната (Бабинского-Соколова), сказанную им перед панихидой по Александру II, из «Гродненских губернских ведомостей»[213]. Едва ли подобный выбор следует объяснять долгой службой редактора издания С.П. Сушкова по духовному ведомству. Причина этого явления заключается в том, что именно церкви удалось создать такую интерпретацию террористических актов и последовавшего затем цареубийства, которая не только не подрывала авторитет власти, но, напротив, укрепляла его. Следует отметить, что, несмотря на общее направление толкования проблемы терроризма, проповедники по-разному расставляли акценты. В «Правительственном вестнике» были опубликованы, пожалуй, самые «светские» из проповедей. Их авторы не углублялись в мистику, а предлагали вполне земное решение проблемы терроризма[214]. Не попали на страницы официального издания и те проповеди, в которых священнослужители высказывали надежду на «совоцарение» Александра II с прочими святыми и страстотерпцами Русской земли.
Разумеется, «Правительственный вестник» публиковал также заявления светских деятелей, однако их основным содержанием было перечисление заслуг Александра II в той или иной области. В этом смысле речи, произнесенные по случаю кончины императора, кроме нескольких обязательных фраз в начале, мало отличались от тех, которые произносились по поводу празднования двадцатипятилетия его царствования. Проблема цареубийства в них не затрагивалась. Единственным исключением была речь вице-председателя Императорского Русского географического общества П.П. Семенова-Тян-Шанского, однако смерть императора в ней была описана в том же ключе, в каком о ней говорили деятели церкви[215].
Используя разнообразные тексты, редакция «Правительственного вестника» предлагала собственное объяснение покушений «Народной воли». Очевидно, что официальный характер этого издания не способствовал тому, чтобы влиять на общественное мнение в степени, необходимой для привлечения общества на сторону правительства. Выходом в этой ситуации могли стать официозы[216]. Судьба официозных изданий 1879–1881 годов драматична и по-своему показательна.
Специально для того, чтобы бороться с влиянием революционных идей, была создана выходившая с 15 марта 1880 года газета «Берег» под редакцией П.П. Цитовича, профессора Одесского университета, прославившегося своими антинигилистическими брошюрами. Задуманная в 1879 году, когда правительство шло в сторону ужесточения административных мер по борьбе с «крамолой», газета оказалась не нужна в эпоху «новых веяний» ни пришедшему к власти М.Т. Лорис-Меликову, ни тем более читателям. Просуществовав до конца 1880 года на правительственные субсидии, но без всякого руководства со стороны властей, «Берег» перестал выходить, так как не оправдал возложенных на него надежд[217]. Сам Главный Начальник прекрасно осознавал значение печати, в том числе и официозной. В период «диктатуры сердца» фактически официозом М.Т. Лорис-Меликова стала газета А.А. Краевского «Голос»[218]. Особые отношения с редакцией этой газеты не помешали министру внутренних дел вынести ей предупреждение за статью от 4 марта 1881 года[219].
Как видим, обе газеты с большой долей условности можно назвать официозами. Несмотря на финансовую поддержку со стороны правительства, они в значительной мере самостоятельно освещали события 1879–1881 годов: «Берег» из-за своей ненужности новому властному лицу, не желавшему связывать свое имя с консервативной газетой, «Голос» — из-за своего положения «полуофициоза». Точка зрения на терроризм, высказывавшаяся на их страницах, не была собственно точкой зрения правительства. Кроме того, материалы этих газет писались в диалоге (или в спорах) с другими органами печати, поэтому их содержание более плодотворно рассматривать наряду с прочими заявлениями печати.
Рассматривая роль правительства в формировании информационного поля, следует признать, что в чрезвычайной ситуации 1879–1881 годов власти в полной мере осознавали необходимость воздействия на информационное поле путем создания официальной версии происходящего и обеспечения ей главенства среди прочих сообщений и толкований. Анализ избранных для решения этой задачи мер показывает, что ставка делалась скорее на цензурные запреты, чем на пропаганду.
Официальная точка зрения выражалась в речах и манифестах императоров, законодательных актах, на страницах правительственных изданий. Все эти средства были малопригодны для влияния на общественное мнение: первые — в силу своей исключительности, единичности, а последние имели иные цели. Насколько это было возможно, все они использовались для распространения официальной точки зрения на происходящее, изображая террористов преступниками, общество верноподданным, а царя мучеником за народное благо.
Гораздо больше внимания правительство уделяло контролю над прочими участниками создания информационного поля. Многочисленные цензурные запреты должны были не только ограничивать доступ общества к информации о террористических актах, но и пресекать распространение «вредной», с точки зрения правительства, интерпретации происходящего. Поставленная цель не была достигнута. Журналисты подцензурных изданий, даже ограниченные рамками циркулярных запретов, не становились проводником официальной интерпретации терроризма, но, напротив, находили способы донести до общества сведения, которые правительство стремилось скрыть.
В итоге следует признать, что попытки правительства воздействовать на информационное поле не принесли желанного результата. Причина этого, на мой взгляд, заключается в отсутствии разработанной и скоординированной пропагандистской политики. Редакция «Правительственного вестника» во всех случаях, кроме публикации правительственных сообщений, исходивших от министра внутренних дел, вынуждена была самостоятельно определять, каким образом освещать террористические акты. Редакция официозного «Берега» также была предоставлена сама себе; «полуофициозы» же, в силу своего положения, отнюдь не во всем блюли интересы власти. Даже создаваемые по инициативе подданных и целиком выдержанные в «верноподданническом» духе тексты, с помощью которых возможно было воздействовать на информационное поле, не всегда допускались к печати. Цензоры предпочитали перестраховаться, запрещая публикацию любых сочинений, если существовала хотя бы небольшая возможность неверного их прочтения. Забегая вперед, отмечу, что участие правительства в наполнении информационного поля сведениями о террористических актах и их интерпретацией было заметно меньшим, чем деятельность любого другого участника этого процесса.