На двери подвала висел здоровый квадратный замок, но в щели под дверью торчал узелок веревочки. Потянув за него, я вытащил ключ. Каким надо быть простаком, чтобы прятать его рядом с дверью?
Хотя сторож мог быть и добряком, он понимал, как тяжело бездомным холодными ночами, и специально прятал ключи так, чтобы их нашли. Или же он просто глуп. В любом случае я был ему благодарен.
Для кого подвал, а для меня хоромы! Там, внизу, были теплые трубы, деревянные поддоны, на которые я постелил одну из своих курток. Был там и свет – лампа на двух проводах. Как раз то, что мне нужно!
Я раскрыл свой брезентовый рюкзак, куда помещалось все мое имущество. Раскрутил патрон лампочки, оголил провода и подключил к ним свой кипятильник. Он у меня не с вилкой, а с двумя прищепками, как раз для таких целей.
Совсем немного возни, и я вскипятил воду в маленькой кастрюльке. Достал из рюкзака граненый стакан и заварочные пакетики, уже бывавшие в кипятке и высушенные. Напиток получился бледноватый, но согревал не хуже крепкого чая.
Кастрюлю с остатками кипятка я накрыл тряпкой и положил сверху черствый ломоть хлеба, чтобы тот стал мягче. И еще у меня было немного колбасы. Такой вышел ужин.
Я утолил голод, согрелся и был так доволен, что почти счастлив. Насколько может быть счастлив одинокий и бездомный человек, у которого к тому же больное колено.
Однако тем вечером вовсе не оно меня растревожило, а то, что я увидел, когда допил чай. В мутном стеклянном донышке моргнул знакомый желтый глаз, а в гранях заиграли отблески малиновой кожи.
Я уже видел этого коротышку. Он являлся мне во время тяжелой горячки, когда мерещатся черти. Как раз за черта я его и принимал. Этот коротышка не похож на человека. Ну, две руки, две ноги, тело бочонком. Но голова! Совсем другая анатомия. Рыбий череп, обтянутый розовой кожей, зубы острые, как бритва, и глаза расположены криво: один задран до лба, другой почти на щеке. Одет он был и сам как нищий.
Малиновый коротышка приходил ко мне в знойном бреду, глядел на меня через дно стакана и не то посмеивался надо мной, не то был у него такой нервный кашель.
Коротышка со мной разговаривал, составлял мне компанию, пока я лежал в беспамятстве. Думал, если ко мне приходит малиновый черт, значит, мне скоро хана.
Какая бы жизнь у меня ни была – умирать не хотелось, поэтому я выкарабкался, поправил здоровье, как мог. А этот коротышка опять пришел. Значит, не в болезни дело, а в том, что я кукарекнулся.
Так я и спросил своего нынешнего гостя, что со мной делается. Неужели двинулся рассудком? Я видел его уже не через донышко, а прямо перед собой.
Трудно было разобрать, что отразилось на его лице: то ли улыбается, то ли просто скалит зубы.
– Дело не в твоем уме, – голос коротышки звучал как скрип старых пружин. – Это все твой стакан. Ты меня через него увидел – вот я и здесь. Он для меня как дверца.
– Как это? – Я рассмотрел сверкающие грани. Стакан и стакан, ничего в нем волшебного.
Коротышка сел рядом на поддон, а я от него отодвинулся.
– Был карьер, там добывали песок, – рассказывал он. – Людям говорили, что копать в том месте нельзя. Но кого бы они слушали? Черпанули ковшом, слой песка обвалился, а там кости в саванах, гнилые гробы и груды черепов. Это было древнее кладбище. Вот о чем их предупреждали. Добычу остановили всего на один день, а потом рассудили так: любой песок и любая глина – это чей-то прах. Так что же, не копать теперь? И продолжили работать. Тот песок пошел на нужные вещи. Из него делали стекло для стаканов, графинов, елочных игрушек и линз для дверных глазков. В бликах и отражениях этого стекла можно увидеть иной мир, который населяют мертвые и никогда не жившие. Такие как я!
– Да кто же ты такой? – Я еще отодвинулся от коротышки.
– Я мастер разных экспериментов, всегда искал способы стереть грань между нашим и вашим миром, – кряхтел мой жуткий гость. – Открывать новые двери – моя работа. А это особое стекло – как раз то, что нужно. Я нарочно отражался в его бликах, стоял у дверей с глазками, ждал, когда меня заметят. Кто меня увидел, тот и пригласил к себе. Вот мы теперь и связаны. Оливий меня зовут.
Я не стал жать его руку, а только сказал, что имя какое-то древнее. Сам называться не стал. Коротышка спросил, как меня угораздило стать бездомным. Я ответил, что уже забыл. Это была правда. Первое, что помню из своей жизни, как жил в переходе вместе с другими такими же детьми. Мы сидели на расстеленных одеялах и просили милостыню. Нас называли беспризорниками. Мы всего боялись: злых людей, милицию. Боялись оказаться в интернате или в спецшколе. Говорили, там хуже, чем на улице.
Но открывать душу коротышке я не стал. Он был моим мучителем. Когда я лежал беспомощный, он оттягивал мне веки, осматривал глаза, тянул за губы, заглядывал в рот. Изучал меня, словно я ему кукла. Это осталось в моей памяти.
Когда он уполз под трубу, я разбил стакан о стену, несмотря на то что другого у меня не было.
«Найду себе где-нибудь кружку и больше не увижу этого беса», – подумал я и лег спиной к теплой трубе.
Мне снова не удалось ни к кому напроситься и опять пришлось самому искать ночлег. Знал я одно место за старой фабрикой. Там в одном подвальном окне были выбиты стеклоблоки. Я туда еле влез со своим больным коленом, а как буду выбираться утром, и не представлял. Слишком узкая лазейка. Но это было дело следующего утра, главное сейчас – отдохнуть и хоть немного отогреться.
В сыром подвале стояла темнота. Здесь не было ламп и электричества, только уличный свет, лившийся через стеклоблоки сплошным потоком.
Я не заметил во тьме и ударился ногой о мягкую кучу тряпок. Колено стрельнуло жгучей болью. Проклятая нога!
Тяжело дыша, я опустился на пол и разглядел, что это не куча тряпок, а человеческое тело. Женщина! Или девочка. В темноте не разобрать.
– Ты посмотри! Посмотри, какая красота! – это был скрипучий голос коротышки.
Оливий… я запомнил его имя… Он пришел из глубины подвала. У него в руке болталась закопченная лампа, и в ней трепыхался огонек. И откуда малиновый коротышка там взялся?
Он подошел, поставил лампу между мной и телом. От запаха гари и керосина стало нечем дышать.
– Ты смотри! Лицо изрезано! Красиво? – Оливий, прыская смехом, повернул тело лицом вверх.
Девушка. Совсем молодая, худенькая. Из дыр в куртке торчал пух, окрашенный кровью.
– Какая погань это сделала с человеком? – не удержался я. – Ты?
– Я?! – возмущенно гаркнул малиновый карлик. – Твои братья это сделали! Грязные бомжи! Это все такие, как ты!
Он поднял ее белую, еще не окоченевшую руку и помахал мне:
– А знаешь! Я могу ее оживить. Наверняка все получится. Она оживет и станет мне дочерью. Но это всего лишь тело, а мне нужна душа… Где бы мне взять душу?
Я не стал ему ничего подсказывать. Ох, замучил меня этот коротышка хуже моей подагры. Я кое-как выбрался из подвала и пошел по морозу искать другое место.
На душе было неспокойно. Я думал про убитую девушку. Кто с ней так жестоко? Правда, что ли, такие же бездомные, как я? Или врал бес?
Он смотрел на ее раны и говорил: «Красиво!» Чего же там красивого?
Ночь я провел в помещении, где стоят банкоматы. Спал у батареи. А утром меня оттуда прогнали пинками, наградили «комплиментами»: «Живой, а воняешь так, будто давно протух!»
Ударили в спину и бросили меня в сугроб. Такова была плата за ночлежку в отделении банка. Я знал, на что шел.
К слову, в бане я был совсем недавно… Да, мы, бездомные, тоже иногда моемся. Но зимой одежду не постираешь, переодеться не во что, да и сушить негде. Вот и таскаешь с собой вонищу. Сам-то давно принюхался, а люди шарахаются.
От храмов нищих не гонят, но прихожане обычно деньги дают с неохотой. За целый день только на батон хлеба наберешь. Я побираюсь у столовки автовокзала. Там можно получить по горбу от охранников, но иной раз люди дадут денег, булочку купят, а бывает, целым обедом накормят.
Там я встретил своего знакомого Тему. Сразу не узнал его – он густо зарос. Тема все время болел. Удивительно, что жив до сих пор.
Мне от него кое-что было надо. Я уже примелькался, где только мог, меня отовсюду гнали, и каждый раз приходилось искать ночлег. И еще я не хотел спать один, ведь где бы ни заснул, везде меня доставал жуткий острозубый карлик. Из-за него я стал бояться темноты.
– У меня такое место, что ты ахнешь! – пообещал Тема. – Ты мне с деньгами помоги, а я тебя к себе пущу.
Я купил ему поесть. Он взял с меня обещание никому не рассказывать про это место, привел к старой котельной и показал люк в земле. Под ним оказалось просторное «жилище». Там были настелены матрасы, одеяла и даже имелись подушки. На стенах лампы. Трубы огненные – можно еду согреть.
Тема напевал песни, которые часто крутили на вокзале. Слов он не помнил и додумывал свои. Я лежал на матрасе, листал книжку, которую нашел в мусорном баке. Читать я когда-то сам выучился. В той книге кто-то кого-то любил, страдал… Ничего из этого понятным для меня не было.
– Туши свет, спать будем! – велел Тема.
Я бросил книжку и погасил лампы, быстро уснул. И так же резко проснулся. Мой товарищ дергал меня за ногу. Он не мог произнести ни слова, но, казалось, своими хрипами умолял помочь.
Я зажег свет, и в моей памяти навсегда запечатлелась эта сцена: мой несчастный друг лежал на матрасе, а на его животе сидела девушка. Ее лицо скрывала белая маска с кошачьими ушами. Я видел только острый подбородок и темные блестящие локоны. Она сложила руки в замок и давила на грудь Теме. Сперва я не понял, почему он так беспомощно бьется и не может освободиться от такого хрупкого создания, но потом заметил… Девушка в маске вонзила в его грудь нож и старалась протолкнуть лезвие еще глубже.
Я слышал последние вздохи Темы отчетливее, чем хотелось бы.
Посмотрел на убийцу, вгляделся в прорези маски и не увидел глаз. Мне стало ясно, кто она. Та убитая девушка, лежавшая в подвале. Оливий воскресил ее из мертвых. Стоило о нем подумать, и сразу послышался его смех.
– За что? – кое-как выговорил я, отползая к лестнице.
Девчонка в маске встала на четвереньки, выгнула спину, зашипела и отпрыгнула в темноту. Она будто и вправду была дикой кошкой.
– За что? – повторил малиновый коротышка, склонившись над мертвым. – А то бы и не за что? Знаешь ли ты, что твой друг и был одним из убийц? Это он в приступе гнева выколол девочке глаза! Она до сих пор слепая. Но, как видишь, я ее оживил. Поселил в ее тело кошачью душу. В подвалах много кошачьих душ… Я ее обучу, она станет человеком. Но пусть умрут все, кто убил девочку. Тогда она совсем оживет.
Я молил, чтобы коротышка оставил меня в покое, но он только издевательски смеялся и подзывал свою кошку в девичьем теле:
– Муся, а Муся… Киса-киса-киса!
Она ползала перед ним на коленках, сновала по-кошачьи. Я не мог вынести этого дикого зрелища.
При мне зарезали моего приятеля. Я выбрался из люка, ушел в холод и ночь. Мне хотелось сесть где-нибудь в сугроб, и плевать, если замерзну насмерть. Тоска рвала душу. Не было мне покоя – где бы я ни устроился на ночлег, везде появлялся коротышка. И никто не станет мне помогать.
Бездомные никому не нужны.
Все-таки мне удалось на какое-то время отделаться от коротышки. Дожил до весны, а там уже стало не надо прятаться от морозов. Нашел крышу и переночевал.
Чаще всего я устраивался на окраине города, в районе Трудпоселка. Думал, оттуда никто не прогонит.
Одним дождливым вечером я задремал на заброшенной автобусной остановке, и меня растолкала старая нищенка, сказала, что лучше бы мне тут не спать. Недавно здесь убили одного бездомного – закололи ножом в сердце. И это был не первый случай! Кто-то нас убивает.
– Знаю, знаю! – ответил я. – Сам видел убийцу!
Раз такое началось, я решил не молчать, а предупредить всех нищих. Стал рассказывать о коротышке с малиновой кожей и про ожившую девчонку в маске кошки.
Никто из бомжей об этой паре не слышал. Они сомневались в моей истории. Как это я видел их, но сам остался жив?
– Говоришь, ночевал с Темой и видел, как его зарезали… Так ты сам его и убил! Да? – прямо обвинил меня один старик. – Хотел получить его «берлогу», так? Вот и убил его! Признайся!
И я перестал рассказывать своим про этих бесов. Безнадежный мы народ. Никому не доверяем, каждый сам за себя.
Оливий говорил, что девочка с душой кошки мстит за свою погубленную жизнь. Я ту девочку не трогал, а видел ее уже мертвой. Мстить мне не за что. Но я все равно ее боялся. Так много стало слухов про зарезанных бомжей. Кому-то пронзили сердце, а кому-то порезали горло. Может, она убивает всех без разбора!
Страшно стало засыпать. Я боялся очнуться с ножом в груди и увидеть над собой белую маску с пустыми прорезями.
Так мне было страшно, что я соорудил себе подобие бронежилета. Нашел на свалке сковороду, обвязал веревками и сделал лямки. Надевал эту защиту на ночь. Спать с ней было тяжко. Не привык даже со временем, но зато мой сон стал чуток. Казалось, я сразу замечу, если меня кто-то коснется.
Иногда мне слышался во сне скрипучий смех. Малиновый коротышка был рядом, хотел ко мне подобраться. Почувствовав его присутствие, я сразу покидал то место.
Никогда бы с ним больше не видеться…
В ночь нашей последней встречи я пролез через забор на территорию старого детского лагеря. Там стояли летние фанерные домики вроде дачных. Было видно, что я не первый бродяга, который их нашел.
В одном домике была кровать с матрасом и подушкой. С улицы веяло теплом. Я так хорошо устроился, так крепко уснул, что, наверное, захрапел во сне, открыв рот.
Я почувствовал, как острые ногти вонзились мне в язык у самого корня, и немедленно проснулся. Пальцы с силой дернули. На миг стало невыносимо больно.
Я попытался ощупать рот языком и вдруг понял, что у меня больше нет языка, а горло наполняется кровью. Мне надо было ее сглатывать или сплевывать, чтобы не захлебнуться. Но и то и другое стало почти невозможным.
Рядом с кроватью стоял малиновый коротышка. Он вздрагивал, все никак не мог набрать достаточно воздуха, чтобы рассмеяться. Так ему было весело от моих мучений. В его пальцах висел мой язык.
– Нечего было про нас болтать кому ни попадя! – Коротышка наконец рассмеялся.
А я даже простонать не мог. Дышал носом. Кровь пузырилась и в ноздрях.
В комнате была и та девушка в белой маске. Она теперь не ползала на четвереньках, а стояла на двух ногах.
– Ну-ка, дочка, примерь себе! – Оливий отдал мой язык девушке.
Она приподняла маску, на секунду явив свое израненное лицо. Заглотила кусочек плоти, будто съела, и тут же произнесла что-то неясное. Мой язык явно прижился у нее во рту.
– Вот, хорошо! – обрадовался коротышка. – И глаза я тебе тоже достану. У меня уже есть один на примете. Пойдем, дочка, пойдем!
Они пролезли в пустое окно, оставив меня одного. Я думал, что умру…
Этого бездомного мужчину прозвали Тихим, потому что он с тех пор не разговаривал. Свою историю он записал на нескольких тетрадных листах и всегда носил их при себе в конверте без адреса. Будто это письмо, которое он хотел кому-нибудь отправить.