Понадобился одному баю работник. Пошел он в поисках в соседнюю деревню. Видит, стоит джигит, ворота подпирает.

– Друг, – кличет бай, – есть тут у вас человек, который в работники б пошел?

– Отчего же нет? Нас вот, к примеру сказать, трое братьев. Я сам могу в работники пойти. Только опять же плата какова?

Бай говорит:

– Плата такова: за домом у меня черемуха растет, ежели сядет на нее соловей, запоет свои песни, – двести рублей тебе. Но, однако, ни при каком разе не обижаться. Обидишься, заропщешь – двести рублей с тебя.

На том поладили и поехали в хозяйство бая. Ночь переночевали и с зарей взялись молотить горох. Байская жена тут же, рядом, тоже молотит. «Неплохо я пристроился, – смекает работник. – Хозяева наравне со мной спины гнут». Намолотили они две раскладки.

Наступило полуденное время. Жена бая ушла готовить обед. Вскорости кликнула:

– Идите к столу!

Вошел работник в дом, глазам своим не верит: стол ломится от еды, вкусной да сытной. «Э-э, – говорит он себе, – да тут совсем хорошо!»

Тем временем в закутке за занавеской младенец запищал-заплакал.

Бай говорит работнику:

– Думается мне, ты еще руки не помыл, возьми дите, выведи во двор.

Взял работник малютку. Держит, держит, а тот все сидит и сидит. Долго он держал малютку во дворе, а когда вернулся в дом – стол пуст-пустехонек. Удивился работник, расстроился, и расстройство это на лице его обнаружилось.

Бай тут как тут:

– Ай, да никак обиделся ты, зароптал?

– Как же тут не зароптать, я же на равных с вами работал!

– Уговор помнишь – не роптать? Гони двести рублей и убирайся домой!

Джигит вернулся несолоно хлебавши.

А их, братьев-то, трое было.

– Чего так быстро вернулся? – спрашивают братья старшего.

– Я уже с усами, теперь идите сами, – ответствовал старший брат.

Пошел средний брат и тоже вернулся облапошенный.

Остался младший брат – Шомбай. Собрался было он идти к баю, как тот сам заявился в деревню.

– Есть тут у вас кто, который в работники бы нанялся?

Шомбай и говорит:

– Была бы плата хороша, сам готов пойти.

– Плата, дружок, – поясняет бай, – от соловьиного пения. Ежели ты в рубашке родился и счастье всегда при тебе, он, соловушка, и через день запоет, но, однако, в худшем разе уж через месяц, не более.

– Двести рублей в месяц – большие деньги, – говорит Шомбай. – Согласен я.

Поехали они. Намолотили две раскладки гороха. Когда за третью принялись, бай говорит жене:

– Ты в дом ступай, обед нам готовь, вкусный да сытный.

Пошла жена, приготовила обед, кличет к столу.

Вошел Шомбай в дом, глазам своим не верит: стол ломится от еды изобильной. «Ну и дураки же мои старшие, – думает он, глядя на стол, – от такой жизни сбежали».

Собрался он было во двор руки помыть, как младенец в закутке за пологом запищал-заплакал.

Бай и говорит:

– Дружок, ты навроде руки еще не успел помыть. Вынеси наше дите во двор.

Вынес Шомбай младенца, держит-подержит. Долго держал, надоело ему это.

– Нет, – говорит Шомбай, – таким манером двух братьев моих облапошили. Оставайся здесь хоть до вечера!

Усадил он байского наследника на травку, стоит ждет, что дальше будет. Заплакал наследник. Выбежали из дома отец с матерью – оба два. Выбежали и глаза вытаращили, слова сказать не могут.

– Чего вы таращитесь, никак онемели? – спрашивает Шомбай.

– Дите плачет, уж не побил ли его?

– Побил, не побил, вам-то что?

– Как что? Жалко же!

– А-а, вы ропщете, гоните сюда двести рублей!

Ладно. Стали муж да жена совет держать промеж себя: как быть с работником, как от него избавиться?

Жена говорит:

– Надо его заставить землю вспахать – нетронутую, непаханую. Дать ему двух лошадей – пускай пашет. Да и земли кусок дать побольше. Надоест ему пахать, бросит лошадей и уйдет.

Послушался бай своей жены, говорит работнику:

– Эй, дружок, не вспахать ли нам землю залежную под лен-ленок?

– Отчего не вспахать, вспашем, – отвечает работник.

Запрягли двух самых ярых лошадей и отправились пахать самую что ни на есть тяжелую землю. Отмерил бай десять саженей в ширину, шестьдесят в длину и говорит:

– Вспаши, взборони – и чтобы к вечеру было готово. Приеду проверю!

Ладно. Только бай уехал, Шомбай лошадей прирезал, а шкуры развесил на сучьях – просушить. Лежит на травке, на небушко глядит.

Приехал бай, увидел шкуры на сучьях, остолбенел.

– Чего же ты наделал, работничек? – только и смог вымолвить.

– То и сделал, что видишь, – отвечает Шомбай. – Или ты в обиде?

– Как же не в обиде быть-то!

– А ну гони сюда двести рублей!

Опять совет держат промеж себя муж да жена. И вспомнили они: в сорока пяти верстах есть мельница. Див ее поставил, там и живет. Никто на эту мельницу не ездит: боятся дива. Порешили послать работника на эту мельницу с полной подводой мешков с пшеницей. Так они сказали Шомбаю, а сами вместо пшенички набили мешки половой. Покидал Шомбай мешки на телегу и еще до полуночи привез на мельницу.

Привез и зычно крикнул:

– Эй, мельник, вылазь. Мели сей же час, тороплюсь!

Мельником на мельнице служил сын старого дива. Возник он откуда-то враз, сунулся к мешкам. Посмотрел, а в них не зерно – полова. И подумалось молодому диву: «А с каким таким подвохом приехал к нам этот молодец?» Подумать подумал, однако виду, что усомнился, не подал. Сказал:

– Ладно, смелю я тебе твое зерно. Плата такова. Видишь, баба деревянная стоит, чтобы сваи забивать? Возьми эту бабу в рученьки и закинь ее в небо, чтобы с глаз она скрылась и не видать ее стало ни тебе, ни мне.

Шомбай ответил:

– Сейчас закину. Ты на небо смотри да голову береги, как бы она тебя не зашибла, падаючи.

Молодой див уставился глазищами в небо, а Шомбай быстрехонько накинул бешмет на бабу, уселся поверх и говорит:

– Не скоро штуковина эта упадет, иди отца своего старого зови.

Ушел молодой див за отцом, а Шомбай скоренько столкнул бабу в воду. Когда возникли перед ним молодой и старый дивы, только волны по воде ходили ходуном.

– Вон, – показал молодому диву Шомбай, – штуковина твоя только-только плюхнулась.

– Ладно, хорошо, – сказал старый див. – На сей раз ты осилил моего сына. Теперь вот что я тебе скажу. Побежишь вперегонки с моим сыном, и, ежели обставишь его, я вместо мусора твоего насыплю в мешки отборной муки крупчатой.

Шомбай ему наперекор:

– Раз ты мальчонку своего супротив меня выставляешь, я тоже сынка выставлю.

– У тебя же нет сына при себе, – удивился див.

– Он есть, прячется тут, тебя боится. Как только твой побежит, я крикну своему: «А ну-ка, сынок, дай жару!» – и он будет тут как тут.

На том пришли к согласию. Показали молодому диву, до какого дерева бежать.

Побежал молодой див, только пятки засверкали. И тут Шомбай как хлопнет ладонями, как крикнет: «Хоп!» – и, на его счастье, из-под старой ели как выскочит зайчик молодой и как сиганет!

Вернулся див-сын, запыхался, бедняга. Говорит:

– Отец мой, сын этого человека только хвостом передо мной мелькнул и был таков. Вот какой он быстрый. Силен этот человек, раз и сын его маленький так быстр. Нам не ссориться с этим человеком надо, а мир поддержать. Сделай как обещал.

Насыпали в мешки муки-крупчатки. Привез ее Шомбай. Бай и говорит:

– Найди сам место и высыпь туда всю муку.

Шомбай так и сделал. Вышел поутру бай из дома, видит – подворье его все в муке.

– Эх, ну и работничек мне попался! Дурак ты, что ли? – в сердцах говорит бай. – Другому человеку есть нечего, а ты столько муки отборной в грязь сбросил!

Шомбай и спрашивает:

– Или ты недоволен, хозяин мой?

– Как же тут довольным быть? Издали чуется, что мир такого, как ты, давно не видывал!

– Недоволен? Гони двести рублей!

Ладно, пошел бай в дом, говорит:

– Что делать будем, женушка? Чует мое сердце, пустит нас по миру работник проклятый.

Жена дает совет: пускай-де работник задаст корма жеребцу свирепому с зубами острыми и копытами твердыми.

Бай послушался совета, говорит Шомбаю:

– Эй, работник, вон там у нас жеребец проголодался, принеси ведро воды и дай ему болтушку сытную.

Принес Шомбай два ведра воды, плеснул ее на землю и ссыпал туда же всю муку, что была в байской клети. Выпустил он из конюшни жеребца и всю другую скотину во двор.

«Искусал, затоптал жеребец работника», – надеются бай с женой и идут посмотреть, удалась ли хитрость их. Смотрят: жеребец, другие лошади, коровы, овцы – все чавкают болтушку из муки. А Шомбай стоит в стороне довольнехонький.

Всполошился бай, кинулся в клеть, а там муки ни крупиночки, все подметено. И опустились тут у него руки и голова поникла.

Шомбаю интересно:

– Чего стоишь, хозяин, как прибитый?

– Как же мне прибитым не быть! Что завтра есть будем, ежели ты ни крупинки муки не оставил?!

– Ты никак ропщешь, хозяин? Тогда гони двести рублей!

Ладно. Солнце к полудню подступило. Сели пить чай. Когда сидели за столом, соловей на черемухе запел-засвистал!

Бай и говорит Шомбаю:

– Слышь, сынок, соловей на черемухе поет. Исполнился твой срок, знать, счастливый ты.

– Ой, посмотреть бы на того соловья, – сказал Шомбай и вышел за ворота. Видит, на черемухе сидит дочь байская восемнадцати лет и свистит, щелкает соловьем. Сшиб он ее с дерева.

– Ой-ой, – запричитали бай с женой, – погубил изверг нашу деточку!

– Или вы ропщете? – сказал Шомбай. – Гоните двести рублей, и я ухожу.

Кучу денег принес Шомбай домой.