Лёд у Нижнего пятака перед лестницей к Бирюзовым воротам Радограда кишел людьми. Казалось, даже чайки в летнее время не столь многочисленны, как беженцы, выстроившиеся в этот морозный полдень в очередь, желая попасть внутрь.

На вёрсты по течению реки и против него тянулись вереницы людей. Те, кто стоял впереди, уже провели в ожидании больше суток. Те же, кто только подошёл, сомневались, что им вообще удастся подняться наверх.

Вдоль человеческих рядов, верхом на лошадях, разъезжали глашатаи:

– Проход в город дозволен только целителям, повитухам и зодчим! Те, кто не является оными или не может подтвердить, что является оными, – уходите, не занимайте места! В столицу вы допущены не будете!

Однако люди не слушали. Каждый надеялся, что ему повезёт, когда он доберётся до стражи у ворот. Досмотрщик либо смилостивится, либо удастся что-то всучить ему, чтобы пропустил за стены. Или, на худой конец, получится попросту соврать, будто пришедший является строителем, и никто не сможет разоблачить обман.

Крики и шум висели над рекой, подобно туче мошкары в тёплый летний день.

Мужчины и женщины ругались, выясняя, кто пришёл раньше. Дети, в том числе и младенцы, истошно вопили, замерзнув и проголодавшись. Бесчисленное множество кострищ окаймляло эти живые, гудящие, чёрно-серые человеческие ленты. Путники, стоявшие тут с вечера, разжигали их, чтобы погреться ночью, а утром снова занять своё место.

Охрана у ворот досматривала людей без перерыва, круглые сутки. Но как бы она ни старалась делать свою работу быстрее – поток желающих попасть в столицу не ослабевал.

Князь запретил использовать подъёмные платформы для доставки беженцев. Было велено с их помощью поднимать наверх только грузы и скот. Людям осталась лишь каменная лестница, вырубленная прямо в скале. Она была настолько узкой, что в ряд могли пройти не более двух человек. Потому, медленно передвигаясь по ней, справа к скале жались те, кто ещё имел надежду на пристанище за городскими укреплениями, а слева спускались другие, уже потерявшие её.

В голове очереди, почти у самых Бирюзовых ворот, закутавшись в плащ, стоял Антон, сосредоточенно глядя вперёд. Прямо перед ним, на ступенях, находились сани, которые он, потратив все силы, затащил на лестницу самостоятельно. Сейчас мужчина бдительно следил за ними, чтобы, не приведи Владыка, полозья не соскользнули с крутого склона вниз.

На санях, под грязными, рваными одеялами, полулежала Аглая. Лица её невозможно было разглядеть из-за тряпок, которыми накрыл её Антон. Девушка не шевелилась, и со стороны могло показаться, что мужчина везёт с собой мёртвое тело. На самом деле он предусмотрительно привязал пленницу, полностью лишив её возможности пошевелиться.

Очередь понемногу двигалась. Черноволосый подтаскивал сани всё ближе и ближе к Верхнему пятаку. Уже можно было разглядеть стражников, бдительно досматривавших пришлых. До ушей доносились их сердитые голоса:

– Нельзя бутылки! Выбрасывай!

– С собакой ходу нет, проваливай!

– Ты не похож на целителя. Иди отсюда!

Стража была не слишком приветлива. До неё оставалось не более двух десятков человек.

– Первое, что сделаю, когда пройду, – напьюсь. Вымерз как сука! – недовольно произнёс Антон.

Время тянулось медленно. Один за другим желающие подходили к воротам. Вскоре перед черноволосым осталось десять человек. Он наклонился к Аглае и, приподняв тряпки с её лица, заглянул в полные ужаса глаза.

После ночи, проведённой в беловодском трактире, и всего пережитого там, рассудок девушки помутился. За несколько дней в пути она не съела ни крошки, что не удивляло её пленителя – Антон мог представить, как больно ей было бы сейчас что-либо поместить в рот. Чтобы хоть как-то поддерживать в целительнице жизнь, он насильно заливал ей в глотку крепкое пойло, купленное у Евлампия за деньги убиенного Лёшки. В какой-то момент похититель даже начал бояться, что она не доживёт до досмотра, но Аглая пока была в чувствах – хоть и высохла, будто постарев на пятьдесят лет.

– Ты уж будь паинькой, – Антон ласково улыбнулся девушке. – А если не будешь – поверь, я найду способ сделать тебе настолько больно, что ты даже вообразить себе не можешь.

Пленница, выпучив глаза, широко раскрыла рот. Она явно пыталась что-то сказать, но ничего, кроме нечленораздельного мычания, произнести не смогла. По впалым, покрытым серой кожей щекам покатились слёзы.

– А если будешь хорошей девочкой, я выполню твою просьбу. Помнишь, что ты сказала, когда я достал нож из огня? "Лучше убей меня". Думаю, именно этого ты сейчас и хочешь, верно? – Антон нежно провёл пальцем по измождённому лицу. – Обещаю, я сделаю это!

Наконец подошла их очередь. Мужчина подтянул сани к стоящей у ворот страже. Старший, крупный детина с окладистой чёрной бородой, смерил его взглядом.

– Кто такой?

Антон расплылся в улыбке.

– Целитель.

Тот недоверчиво нахмурился.

– Кто? Ты? Что, сука, шутить удумал?

– Нет, уважаемый, – поднял вверх руки черноволосый, успокаивая досмотрщика. – Доченька моя, Аглаюшка, знахарка.

Стражник внимательно поглядел на неподвижно лежащую в санках девушку.

– Она? – протянул он. – Что ж она лечит?

– Да что угодно! Поветрие, заикание… Даже мужские хвори. После неё стоит всё как у юнца, бабу впервые увидавшего! – и, понизив голос, убийца добавил: – Коли тебе понадобится – только скажи. Сделает всё бесплатно, в лучшем виде!

Стражники, стоявшие рядом, захихикали. Старший на мгновение растерялся, но, услышав смешки подчинённых, тут же грубо ответил:

– Мне этого не надо! Моя сила при мне!

Антон пожал плечами.

– Хорошо! Это тебя Владыка благословил! Видать, хороший ты человек!

– Мать её где?

– Погибла. Кабан задрал. Но, к счастью, успела дар свой дочке передать.

– Чем докажешь, что не врёшь?

– Есть у меня подтверждение, – Антон, откинув тряпки, распахнул на груди Аглаи рубаху. На испещрённой ссадинами и синяками коже виднелось родимое пятно в виде добриги. – Вот, уважаемый, гляди. Любой, кто сведущ, знает, что таким знаком самые сильные целители отмечены.

Старший нахмурился.

– Чего она у тебя избитая такая?

– Юродивая она, уважаемый, – развёл руками мужчина. – Иногда спокойна, как обыкновенная девка себя ведёт. А иногда будто гнев в ней просыпается! Начинает вред чинить. Видать, так её сила знахарская переполняет, что не может сдержаться!

– Так она у тебя что, сумасшедшая? – разочарованно протянул стражник. – На людей бросается? Таких тут не надо.

– Нет-нет, что ты! Другим она не вредит! Видишь, привязал её даже, чтоб уберечь от самой себя, – Антон ласково посмотрел на девушку. – Кровинушка моя!

Старший задумался.

– Да ладно тебе, Никитич, пропускай. Не врёт он, – сказал стоящий рядом светловолосый стражник. – Я тем летом жену водил к повитухе в Глухую Заводь. Оксане. Мы её вчера пропустили, помнишь? Так у неё такой же знак был. На животе только. Врачевательница отменная оказалась! Пропускай.

Старший ещё раз недоверчиво поглядел на Антона. Что-то ему не нравилось в этой паре, но что именно – понять досмотрщик не мог.

– Ладно, проходите, – наконец, разрешил он.

Убийца, улыбнувшись, толкнул сани к воротам. Стражник, пристально глядя ему вслед, напряжённо думал о чём-то. Вдруг, обратив внимание на тёмные, почти чёрные волосы мужчины, вспомнил, что у девочки локоны светлые, цвета спелой пшеницы. Он тут же махнул рукой:

– Эй, ты! С девчонкой! Постой-ка!

Мужчина замер. Досмотрщик вразвалку подошёл к нему.

– А это точно твоя дочь? – колючим взглядом он впился в лицо Антона. – Ответь мне, девочка. Это твой отец?

Повисла напряжённая пауза.

Аглая испуганно посмотрела на вооружённого человека, затем – на своего пленителя. Будто молния поразила её. Вот сейчас. Сейчас она отомстит ему! За папу, за боль и унижение. За то, что он снасильничал её прямо у тела убиенного родителя. За тяжёлое увечье. За то, что она больше не хочет жить!

Девушка открыла рот и что есть силы заорала.

Она кричала: «Он убийца! Он зарезал моего отца! Он насилует меня несколько дней подряд! Он разбойник и душегуб!»

Аглая тряслась, пытаясь освободить руки. От напряжения из её голубых глаз брызнули слёзы.

Но стражник услышал только яростное мычание.

– У неё что, языка нет? – ужаснулся он.

Антон выдохнул:

– Да, уважаемый. Откусила во время приступа. Не уберёг. Пришлось прижечь, чтоб кровью не захлебнулась, – он горько вздохнул. – А сейчас и ты её огорчил, родного отца чужаком назвал! Нехорошо. Один я у неё остался. Видишь, как расстроилась!

Стражник, смутившись, махнул рукой. Развернувшись, он вернулся к проверке людей. Антон тут же толкнул сани дальше, с каждым шагом ускоряя ход.

– Сука… – зло прошипел он. – Ишь чего удумала! Чуть всё прахом не пошло. Вот же тварь!

Он втолкнул сани в ворота и, не сворачивая, двинулся по Торговой улице прямо к Рыночной площади. Мужчина был в столице впервые и город впечатлил его. Да, он сможет тут развернуться.

Но сначала было нужно завершить дело.

Затуманенными злобой глазами он рыскал по домам, выискивая что-то.

– Ну, я тебе устрою! Век меня помнить будешь…

Наконец, черноволосый увидел то, что его интересовало. Зло усмехнувшись, он повернул полозья в направлении широко распахнутых, выкрашенных красной краской дверей.

«Небогатое заведение. То, что надо», – подумал он, протискиваясь сквозь толпу стоявших у входа мужиков, от которых разило по́том и дешёвым спиртным.

Аглая с ужасом глядела по сторонам.

Войдя внутрь, убийца осмотрелся.

Это было типичное заведение для тех, кто ищет быстрой любви. Заревитство не поощряло плотские утехи, хоть и не отказывало им в праве на существование. Публичные дома по всей Радонии были похожи. Невзрачные – в отличие от трактиров, имевших вывески и различные знаки над входом, вроде кружек, наполненных пивом, – такие заведения не выдавали себя ничем. Ни обнажённой груди, ни чего-либо ещё более пошлого, что помогло бы безошибочно определить его суть. За подобные изображения можно было попасть в опалу к езистам.

Но сводники нашли выход из положения и всё же придумали знак, быстро распространившийся по всему княжеству. Они начали красить створки в красный цвет. И хотя все знали, куда ведёт такой вход, никто не выражал недовольства – внешне всё выглядело пристойно.

Судя по облезлой, давно не обновлявшейся краске на дверях заведения, в которое вошёл Антон, оно было самого низкого пошиба. Из тех, куда за медяк пустят даже больного проказой.

Из-за завешенного тряпицей угла к гостю выскочил маленький, плюгавый человечек, полностью лишённый растительности на лице, зато густо усыпанный язвами самых разных форм и размеров.

– Добро пожаловать в моё скромное заведение, – гнусаво поприветствовал он и, скалясь, поклонился, разведя руки в стороны. – Чего изволите? Девочку?

От него неприятно пахло гниением. Антон отрицательно покачал головой. Хозяин недоумённо перевёл взгляд на Аглаю.

– М-м. Прошу прощения, но если вам нужен мальчик – мы не держим…

– Погоди, – перебил его Антон. – Мне твой товар не нужен. Я тебе свой привёз.

– То есть? – растерянно спросил сводник.

– Ну что ты не понял? Работница тебе нужна?

– Работница? – у владельца публичного дома вытянулось лицо.

Аглая, догадавшись, что происходит, принялась громко мычать. Однако её похититель не обратил на это внимания.

– Ну да, вот эта. Девчонка ещё совсем! Свежа, как весенний ветер. Гляди, какие глаза, волосы. Красавица! От клиентов отбоя не будет!

Человечек внимательно поглядел на девушку.

– Хорошенькая, согласен.

– Конечно, согласен. В этом заведении таких отродясь не бывало.

– А что с ней?

– Да ничего. Не ходит она – но в твоём деле это не важно! А то, что немая – так это даже лучше! Болтать не будет.

Аглая продолжала издавать громкие звуки, сотрясаясь всем телом.

– А её не ищут? – с опаской спросил владелец борделя. – Мне проблемы со стражей не нужны.

– Не ищут, не переживай. Да и вообще, не местные мы.

Человечек впился сальными глазками в лицо девушки.

– Что хочешь за неё?

– Да немного. Хлебного вина бутыль да пару медяков. На том и договоримся.

Сводник на мгновение задумался, но, быстро поняв, что сделка выгодная, юркнул за тряпицу. Оттуда донёсся тихий звон, и через мгновение человечек, показавшись снова, протянул Антону пойло и несколько монет. Тот, взяв плату, ухмыльнулся и молча направился к выходу, оставив несчастную внутри.

– Уважаемый, – внезапно окликнул его гнусавый. – А не жалко такую молодую-то? У нас по двадцать—тридцать человек в день через каждую девку проходит.

– Не жалко, – не оборачиваясь, ответил мужчина. – Она крепкая. К ней можно и поболе пускать!

Под яростное мычание Аглаи он вышел из дверей на Торговую улицу и, осмотревшись, направился вглубь города.