Зима в Каменецком княжестве – суровая и неотвратимая.

С первых дней рюена небо над Каменецией затягивают тяжёлые, свинцовые тучи. Начинают дуть пронизывающие ветры, которые, будто голодные хищники, рыщут над заснеженными полями и бесплодными равнинами, воя и скуля. Ловко, как руки умелых карманников, они проникают под одежду, вынуждая путников плотнее кутаться в тёплые плащи, подбитые густым мехом – единственную защиту от безжалостной стужи.

Под тяжестью снежных шапок ветви елей, могучих дубов и величественных чернодеревьев склоняются к земле, словно кланяясь глядящему на них человеку. Плотный белый покров укрывает землю, и преодолеть его можно лишь по трём дорогам: Западному, Великому и Степному трактам.

Реки здесь замерзают гораздо раньше, чем в южном, Радонском княжестве. Бра́тинка и Рудя́нка, скрытые под толстой ледяной коркой, остаются неподвижными до самого тра́веня, в то время как в окрестностях Радограда уже в цве́тене по водам Радони снуют многочисленные плоты и челны рыбаков и торговцев.

Жители Каменецкого княжества привыкли к суровой погоде, как мужик привыкает к старой, сварливой жене, с которой прожил бок о бок долгие годы. Никто из них не ропщет на метель, прикрывая лицо от колючей ледяной пыли, подхваченной ветром. Они давно сроднились с морозом и снегом.

Лишь княжич Игорь, сын каменецкого владыки Роговолда, даже сидя в походном шатре у горящего очага, ёжился, слушая, как студёный вихрь яростно треплет матерчатые стенки его укрытия. Он раздраженно смотрел по сторонам, всем своим видом показывая, как ему ненавистен и этот холод, и сам шатёр, защищавший его от вьюги. Игорь не любил зиму. За почти три десятка лет жизни он так и не привык к северной непогоде.

Плечи молодого человека покрывал плащ в цвет княжеского знамени – чёрного с золотой вышивкой. На тонкой, длинной шее был намотан тёплый шерстяной шарф, не позволяющий холоду пробраться за воротник. Рядом, на простом деревянном столе, лежала шапка из медвежьего меха – несколько минут назад снятая Игорем с головы, покрытой чёрными, как воронье крыло, волосами.

Княжич был высок и строен. Его худощавое тело не отличалось внушительностью и шириной плеч, но ровная, как каменецкое копьё, спина и горделивая осанка, такая же, как у отца, выдавали в нём человека знатного происхождения. Лицом Игорь тоже напоминал Роговолда: те же высокие скулы и острый с горбинкой нос, такие же холодные голубые глаза, чётко очерченные губы в обрамлении аккуратно подстриженных усов и бороды.

В руках княжич держал свиток, минуту назад принесённый ему слугой – небольшой, аккуратно скрученный лист с печатью государя. Прямиком из Радограда.

Осторожно развернув послание длинными тонкими пальцами, Игорь на несколько мгновений погрузился в его изучение. Дочитав, раздражённо хмыкнул. Встал и сделал несколько стремительных шагов перед пышущим жаром очагом. Затем, резко развернул свиток и снова пробежал глазами по тщательно выведенным буквам:

«Занял Радоград. Ускорь сбор дани, возможно, первую часть потребуется выплатить уже в начале весны. Закончив с этим, займись пополнением дружины. Не исключено, что вскоре понадобится подкрепление».

Всего несколько сухих строк, торопливо начертанных рукой отца, вызвали у мужчины неприятные чувств. Злость, обида, раздражение. На бумаге был приказ, а не письмо сыну.

Сухо и жёстко. Всё как всегда. Ничего нового.

Вот уже второй месяц княжич с остатками войска по велению родителя объезжал земли, повторно взыскивая подати. Дань повелителю Степи, собранная по обычаю в начале осени, уже была отправлена. Однако, затея Роговолда требовала значительного увеличения сборов.

Каменецкое княжество раскинулось широко, и чтобы поспеть до весенней распутицы, Игорь предусмотрительно разделил оставшееся у него войско на четыре отряда. Каждый из них объезжал свою часть владений.

Один – селения к северу от реки Рудя́нки, включая сам Рудя́нск.

Второй занимался деревнями к югу от неё и должен был дойти до Старо́ва – второго по значению города княжества и самого древнего поселения во всей Радонии.

Третий отряд отвечал за земли на востоке между Зытью, Радонью и Братинкой – там, где прежде процветали Скрыжань и Ротинец, ставшие после ханатского набега лишь бледной тенью прошлого величия.

Сам Игорь возглавил четвёртую часть дружины. Воины под его командованием собирали подати на севере, в междуречье Радони и Братинки. Здесь, на холмах, зажатых водами двух великих рек с запада, востока и юга, и чёрной грядой Каменецких гор с севера, раскинулась Чёрная пуща – самый большой лес чернодеревьев во всей Радонии.

Протянувшийся на многие вёрсты с запада на восток и с севера на юг, он являлся колыбелью языческой веры. Люди, жившие под сенью величественных деревьев, поклонялись Матери-Земле задолго до прихода Изяслава, и немалая часть из них продолжала свои обряды до сих пор.

Алексей Стегловитый, несколько столетий назад уже пытался обратить местные племена в истинную веру, предав огню большую часть их селений. Но окончательно истребить язычников грозный военачальник не сумел. Уйдя в горы, многие из них вернулись после ухода карательного войска и, отстроив деревни заново, продолжили чтить Макушу, Древлицу, Ладунью и прочих великих и малых духов.

Нынешний хозяин этих мест, Роговолд, всегда смотрел сквозь пальцы на верования, царящие неподалёку от его столицы. Он полагал, что если язычники исправно платят дань и признают его власть, то не столь важно, кому они возносят молитвы. Разрушать их дома и наказывать подданных за отрицание существования семиликого Зарога он не собирался – это казалось ему непрактичным.

Но Игорь придерживался иного мнения.

Единственный сын государя презирал идолопоклонников. Они казались ему если не животными, то уж точно кем-то несоизмеримо менее достойными, чем последователи святой веры.

Их суеверия, обряды – всё это вызывало в нём отвращение. За последние недели княжич посетил множество поселений язычников: Заме́тье, У́горицу, Волчий Ров и другие. И в каждом из них при виде обязательного для этих мест капища он скрежетал зубами от ненависти.

«Когда я займу место отца, вы у меня попляшете», – часто думал он, сдерживая приступ ярости.

Жители княжества с крайним неодобрением и непониманием восприняли решение государя повторно обложить их данью. В начале зимы расстаться с едой и скотиной означало для многих голодную смерть, и потому стычки с дружиной стали обычным делом. Ко всему прочему ситуацию усугубляло грубое отношение Игоря к селянам.

«Высечь!» – тихо приказывал он, заметив любые признаки неповиновения, например, брошенный в его сторону косой взгляд.

И вот уже житель деревни, посмевший задеть гордого наследника, лежит посреди поселения, где он родился и вырос, в луже собственной крови с рассечённой в лоскуты спиной.

«С этими зверями нужно быть сильным», – думал Игорь в такие моменты, глядя, как его дружинники преподают очередному мужику или бабе жестокий урок покорности.

Княжич старался выполнить поручения отца в срок. Он очень хотел впечатлить его. Заставить, наконец, обратить на себя внимание.

Мужчина не мог позволить себе провалить порученное ему задание и, таким образом, вызвать презрение Роговолда. Не на этот раз.

Но новое письмо вызвало в нём негодование.

Платить уже в начале весны! Это существенно меняло дело. Срок сбора дани уменьшался, но венценосный родитель не интересовался: успеет ли сын? Нет ли у него каких-либо проблем?

Нет, он умел лишь отдавать распоряжения.

«Ему всегда было плевать на меня», – с раздражением подумал Игорь.

Княжич планировал остановиться тут, под сенью чернодеревьев, на несколько дней, пережидая начавшийся намедни сильный снегопад. Но приказ Роговолда изменил его планы. Требуется спешить.

– Яська! – крикнул он охрипшим от холода голосом.

Через мгновение в шатёр вошёл юный служка, весь покрытый снегом, будто он дожидался оклика хозяина, сидя в сугробе.

– Слушаю, княжич! – пискнул он, низко склонившись.

Игорь с отвращением посмотрел на плечи парня, покрытые холодной, мокрой крупой, и, тяжело вздохнув, произнёс:

– Отправляйся к сотникам. Пусть поднимают лагерь. Выдвигаемся в Чернянку.

Мужчина отвернулся от служки, переведя взгляд на тлеющие в очаге поленья. Яська, поклонившись, вышел из шатра.

***

– Как целый город! – восхищённо воскликнула девочка, распахнув большие ярко-зелёные глаза. – А город – это больше нашей деревни?

Простую крестьянскую хату освещал тусклый свет лучины. Мать, сгорбившаяся женщина в грязном сером переднике поверх плотного холщового платья, подслеповато прищурившись, поправила одеяло дочери. Её светлые, скрученные в тугой пучок на затылке волосы отливали желтизной.

– Да, Яся. Намного больше деревни, – тихим, скрипучим, но в то же время ласковым голосом ответила она.

На мгновение девочка зажмурилась, пытаясь представить себе город. В её воображении он выглядел как нечто огромное, с множеством тёмных бревенчатых хат, беспорядочно заполонивших всё пространство до самого горизонта.

– А ты была во многих городах?

– Нет, только в одном, – устало улыбнулась мама, поправив сморщенной от тяжёлого труда ладонью белоснежный локон дочери. – В Старо́ве была и всё. Ещё когда твой отец был жив, мы ездили туда на рынок.

Ветер, будто вернувшийся под утро пьяный гуляка, яростно бил в двери жилища, забрасывая их снегом. К вечеру разгулялась непогода, и метель была такой густой, что, отойдя от дома на десять саженей, запросто можно было не найти обратной дороги.

– А Старов большой город?

– Да, очень.

– Самый большой?

– Не знаю, – пожала плечами женщина. – Наверное, есть и побольше. Но я была только в нём.

– А Приют Матери и правда такой огромный, что туда весь Старов влезет? – Большие, густо обрамлённые длинными ресницами глаза девочки внимательно глядели на мать.

– Не помню точно, но Приют Матери очень просторный. Я видела его лишь однажды, издалека, когда мне было одиннадцать лет, точно как тебе сейчас.

Девочка снова зажмурилась, пытаясь представить себе здание размером с целое поселение.

– В нём живёт Матерь-Земля? Это её дом?

– Наверное, это мне неведомо.

– А она красивая?

– Кто? – не поняла мать.

– Ну она… Наша богиня.

Женщина ненадолго задумалась.

– Она всегда разная. Люди, которые встречали её, рассказывают о ней всякое.

– Что? – Девочка подпрыгнула от любопытства.

– Будто в конце зимы и в начале весны она выглядит как прекрасная юная белокурая девочка с зелёными глазами. Прямо как ты! – с улыбкой добавила мать, ласково погладив дочь по голове.

– А летом?

Ядвига – или, как ласково её называли дома, – Яся, знала, что Мать-Землю часто представляют как похожую на неё девушку.

– А летом она становится старше и появляется как взрослая дева, наряженная в очень красивое платье изумрудного цвета. Мужики часто видят её, работая в полях. Правда, близко она не подходит, гуляя поодаль, в окружении птиц и зверей. В таком виде она пребывает до самой осени. Тогда Матерь является в облике пожилой женщины. Но, даже постарев, остаётся прекрасной.

– Она остаётся прекрасной, так же, как и ты, мамочка? – улыбнувшись полными алыми губами, спросила девочка.

Женщина не ответила, лишь пожала худыми плечами. Она знала, что её красота осталась далеко в прошлом. Хотя Ге́двике было всего тридцать пять лет, тяжёлый труд и необходимость одной тащить на себе хозяйство рано превратили её в старуху.

– А что же происходит с богиней зимой?

– Когда землю сковывают морозы, она спит в Приюте, о котором я рассказывала тебе. Спит и видит сны о весне, приближая её. И перерождается, чтобы, когда сойдут снега, снова предстать в виде юной девочки. Такой, как ты. – Мать ласково провела ладонью по лицу дочери. – У неё всё так же, как у нас, людей. Юность, зрелость, старость и смерть. Только Матерь, в отличие от нас, каждый год умирая, снова оживает.

Девочка внезапно погрустнела.

– И ты умрёшь? – сдвинув брови, спросила она, внимательно глядя на мать.

– Да. Однажды настанет и мой черёд, – подтвердила женщина, но, увидев, как расстроилась дочь, тут же добавила: – Но это будет ещё очень нескоро!

Лицо Яси немного прояснилось. Хозяйка бросила быстрый взгляд на почти догоревшую лучину.

– Всё, пора спать! Ты ведь помнишь, какой завтра день?

– Да! – радостно воскликнула девочка. – Мой!

– Верно, твой, – улыбнувшись, подтвердила женщина. – В этот день Матерь-Земля подарила мне тебя. Погода тогда была такой же, как сейчас: ветер, метель. Ты родилась такой маленькой! Видела бы ты, как счастлив был твой отец! – На мгновение глаза Ге́двики заволокла пелена печали, но она тут же взяла себя в руки. – Знаешь что?

– Что? – задорно спросила Яся, хитро прищурившись.

– Тебя ждёт подарок!

Девочка радостно запищала.

– Что там, мамочка?

– Не скажу!

– Бусы? Или, может, гребень для волос?

– Завтра узнаешь! – Женщина подтянула одеяло выше, почти до самого подбородка Ядвиги. – Всё, спи! Пусть Велу́на наградит тебя добрыми сновидениями, доченька.

Малышка послушно закрыла глаза и отвернулась к бревенчатой стене, законопаченной рыжим болотным мхом. Поцеловав девочку, женщина тяжело поднялась с лавки, которая одновременно служила и кроватью для Яси. Затем она крадучись направилась в дальний угол хаты, скрытый от глаз ребёнка печью.

Подойдя, аккуратно, не издавая ни звука, достала из грубого, сбитого ещё её мужем, сундука свёрток. Сев на пол у печи, развернула узел. Встряхнув, подняла перед собой на вытянутых руках платье. Красивое, из выкрашенного в зелёный цвет добротного сукна, оно было сшито её собственными руками.

Чтобы купить ткань и белоснежные бусины, которыми был расшит ворот, Ге́двика ещё весной устроилась батрачкой к сельскому старосте Э́ддару. С бе́резня по заре́в она работала на его полях по десять часов в день, совмещая этот труд с заботой о собственном хозяйстве, и, наконец, смогла к концу лета скопить на отрез, покрытый дорогим красящим зельем.

Ядвига была третьим ребёнком Гедвики. Двое её первых детей, сыновья Ри́мар и Хмельд, погибли несколько лет назад вместе с их отцом. В ту зиму, необычайно холодную даже по местным меркам, Ро́милд, хозяин дома, с мальчиками отправился вглубь Чёрной пущи за дровами.

Морозы стояли лютые, многие жители Чернянки загоняли скотину в хату и спали с ней вместе, ибо в хлеву козам и коровам было не выжить при такой стуже. Печи топили круглые сутки, и хворост был нужен как никогда.

Трудно сказать, что произошло тем днём. Многие в деревне считали, что родные Гедвики столкнулись со скитающимся по лесу вурдалаком. Другие думали, что причиной случившемуся стала обезумевшая от мороза и голода стая волков.

Уехав утром, Ромилд не вернулся ни в тот вечер, ни в следующий. Лишь на закате второго дня на окраине Чернянки нашли Хмельда, младшего сына. Он был искалечен, от ног остались лишь рваные ошмётки. По снегу за юношей тянулся кровавый след, ведущий в лес. Видимо, он полз, стараясь спастись, но Матерь-Земля не смилостивилась над ним.

Позже деревенские мужики пошли по этой тропинке, напоминающей алую ленту вглубь Пущи и принесли в деревню тела Римара и Ромилда – в состоянии ещё худшем, чем Хмельд.

Так Гедвика разом потеряла любимого супруга и сыновей, оставшись с маленькой Ядвигой на руках.

Обычай этих земель требует обязательного погребения тел, потому всю зиму, до самой весны, изувеченные останки мужа и мальчиков лежали в сенях, накрытые ветхой тряпицей, и мать с дочерью долгие месяцы глядели на них, заходя в хату и выходя из неё.

Невозможно сосчитать, сколько слёз было пролито Ясей в ту зиму. Сердце женщины до сих пор сжималось, когда она вспоминала об этом.

Гедвика старалась делать всё, чтобы порадовать её. Спрятав поглубже в сердце собственную боль, она начала жить лишь ради Яси. Вот и теперь, вставая до рассвета и тяжело работая весь день, ночью она садилась за шитьё, чтобы порадовать девочку в её день рождения.

Дочь росла настоящей красавицей. Мать видела, как она гордится сходством с Матерью-Землёй. И потому мысль о новом, красивом зелёном платье, таком же, как у покровительницы этих земель, давно появилась в голове у Гедвики. Женщина была уверена, что девочка будет прыгать от радости, увидев подарок.

«Очень красиво», – с удовлетворением отметила она, разглядывая свою работу.

Но до утра требовалось сделать ещё кое-что – завершить вышивку. Улыбнувшись, мать потёрла кулаками уставшие глаза и принялась за дело под завывание ветра за дверьми.