Полуденное солнце, находясь в зените, ярко освещало Великий тракт, покрытый свежим искрящимся снегом. Одинокий путник, сидящий в седле лошади, медленно бредущей на север, укутался в тёплый плащ, спасаясь от пронизывающего ветра, который безжалостно трепал его волосы.

Пегая кобыла, чувствуя понурое настроение своего всадника, неспешно перемещала копыта, оставляя на белом полотне дороги чёткие следы. Ничего не доносилось до ушей странника, лишь негромкий шелест ветвей редких деревьев да скрип снега под копытами. Погружённый в свои мысли, он не замечал, как медленно текло время. Мерно покачиваясь, глядел прямо перед собой, на виднеющиеся вдали руины некогда величественного города.

Там, где бескрайнее голубое небо встречалось с укрытой снегом равниной, чернели уродливые останки Сле́вска, издали напоминающие сломанные кости колоссального скелета. Над ними, подобно грозовой туче, клубились бесчисленные стаи чёрных птиц, пронзительное карканье которых было слышно за многие вёрсты.

Великолепный в былые времена город был стёрт с лица земли ханатами несколько десятилетий назад, во время их разрушительного вторжения. Путь Ростислава к его цели – деревне под названием Туманница, месту, откуда он был родом, пролегал через эти печальные руины.

До ханатской бури Слевск был одним из самых больших городов Радонии. Как важный торговый пункт он располагался прямо на проходящем сквозь него Великом тракте, хотя после разделения Великого княжества на Радонское и Каменецкое его роль слегка уменьшилась.

К моменту вторжения Слевск всё равно оставался значимым поселением, а его монументальный храм считался вторым по размеру после Радоградского. Бесчисленные купеческие караваны входили в город и покидали его через двое ворот – западные, обитые серебром и называвшиеся Серебряными, и восточные Золотые, украшенные драгоценным жёлтым металлом.

Ростислав был ещё совсем ребёнком, когда пришли степняки. Он не видел их своими глазами и не помнил, как именно всё произошло. Но события тех дней люди пересказывали друг другу бесчисленное количество раз, даже годы спустя. Поэтому мужчина знал о произошедшем в деталях.

Посадник Слевска, юноша четырнадцати лет, получивший пост от умершего отца, увидев многотысячную орду у своих стен, испугался и попытался сбежать. Но был пойман ханатами неподалёку от города.

Убив его спутников, степняки привели молодого посадника под Золотые ворота и заставили его требовать у стражи сдачи города. Однако Дума, видя, как захватчики поступают с пленными, отказалась удовлетворить требование.

Тогда юного главу города посадили на кол прямо перед въездом в город. Долгие часы посадник истошно вопил. Его крик был слышен даже в казематах Слевска, и заключённые там преступники покрывались холодным потом от страха, вызываемого им. Это продолжалось, пока один из лучников, защищавших стену, не убил несчастного, метким выстрелом оборвав ужасные мучения.

Разъярённый хан, который не смог простить жителям их твёрдость, решил воспользоваться чёрным колдовством, чтобы захватить гордый город. Когда стены пали, он приказал сжечь Слевск дотла.

Горожане, понимая, что они обречены, попытались найти спасение от безжалостных захватчиков в городском храме. Они заполнили его до отказа и под руководством езиста Ердария принялись молить Владыку о защите.

Однако Зарог либо оказался глух к их мольбам, либо могущество чёрных степных духов было сильнее воли семиликого бога Радонии. Никто из прихожан не спасся. Ханаты просто закрыли выходы из святилища и сожгли его вместе со многими сотнями укрывшихся внутри людей. Так и закончилась слава богатого торгового города.

Теперь на его месте царило запустение. Стены, когда-то гордо возвышавшиеся среди равнин, превратились в жалкие руины, а знаменитые ворота, о красоте которых слагались легенды, исчезли, словно растворившись в утреннем тумане. По преданию, ханаты, сердца которых пылали ненавистью к упорству оборонявших Слевск горожан, сорвали богато украшенные створки и увезли в далёкий Ханатар, где сделали из них двери для ханских конюшен, желая унизить радонцев.

Сегодня лишь густые заросли кустарника и развалины некогда грандиозных построек, ставшие приютом для диких животных, напоминают о прошлом. И ветер, нашёптывая что-то на ухо, словно пытается поведать случайно забредшим сюда путникам мрачную историю этого места.

Проезжая сквозь руины, Ростислав не хотел смотреть по сторонам. Вид мёртвого города вызывал у него глубокое отвращение, будто он глядел на разлагающийся труп. Насколько он знал, его родители происходили отсюда, из Слевска.

Как рассказывали ему позже, его смертельно раненая мать, чьего имени Ростислав так и не узнал, чудом вырвавшись из объятий смерти, передала его, младенца, случайному прохожему.

Этот незнакомец, движимый состраданием к умирающей женщине, согласился унести ребёнка как можно дальше. Пройдя несколько вёрст, он оставил мальчика у дверей деревенской хаты, которая и стала ему домом.

Нахлынувшие воспоминания вызвали в мужчине неприятную дрожь, словно от озноба. Накинув на голову капюшон, Ростислав пришпорил лошадь. Будто очнувшись от дремоты, пегая кобыла ускорила шаг.

Вскоре показались очертания того, что когда-то было великолепными Золотыми воротами. Тронув поводья, путник направил лошадь в их сторону. Там, в сотне вёрст, находилась его родная деревня, Туманница, расположенная в Туманном Разлужье, неподалёку от берега реки Зыть.

Ростислав впервые возвращался сюда после долгих лет вынужденного изгнания, и теперь его сердце билось чаще, предвкушая встречу с прошлым.

***

Уставшее солнце медленно опустилось за горизонт после долгого дневного перехода с востока на запад. Оно собиралось отдохнуть, чтобы завтра снова повторить проделанный путь.

В этот час, предшествующий наступлению темноты, Ростислав – мрачный силуэт на фоне угасающего неба – въехал в Туманницу.

Неприметная фигура в накинутом на голову капюшоне, скрывающем лицо, – он ничем не отличался от множества подозрительных личностей, влекомых своими стремлениями на север через эти места.

Родная деревня Ростислава была расположена в отдалённом уголке Туманного Разлужья. Так называлась низменность, раскинувшаяся в пойме реки Зыти, известная своими утренними и вечерними туманами, настолько густыми, что местные жители предпочитали не покидать свои дома в это время.

Для селян река была не только источником воды и рыбы, но и причиной многих трудностей. Весной, когда снег таял и шли обильные дожди, она выходила из берегов, превращая окрестности в бескрайнее море. Поэтому все дома в деревне были выстроены на сваях. Так хозяева пытались защитить своё добро от наводнений.

Но в зимнее время туман был редким явлением, и, несмотря на сгущающуюся темноту, Ростислав без труда мог разглядеть тесно стоящие избы, не спеша продвигаясь по узким, безлюдным улочкам.

Воспоминания волной накрыли его.

Сколько лет он уже не был здесь? Пятнадцать? Двадцать? Больше? Он никогда не считал. Однако, сколько бы времени ни прошло, мужчина помнил каждую из этих покосившихся хат, молча сопровождающих его печальными глазницами тёмных оконных проёмов.

Вот, например, в одном из таких домов, украшенном некогда красивыми ярко выкрашенными, а ныне ветхими резными ставнями, жила бабка Аглая – целительница, которая лечила заговорами хвори и принимала роды у деревенских женщин.

Ещё тогда, много лет назад, когда Ростислав был ребёнком, она уже была стара. Он помнил, как женщина, сгорбившись, шаркающей походкой расхаживала по деревне, строго цыкая на озорничающих детей.

Жива ли Аглая сейчас?

Вряд ли, время неумолимо.

А вот здесь, в избе, дверь которой украшало искусно выкованное седмечие, символ заревитства, жил Митька, местный кузнец. Рыжебородый и красноносый, большой любитель выпить, он, тем не менее, был сильнее всех мужиков в округе.

Ростислав горько вздохнул. Он видел, что в деревне многое изменилось. Некоторые из хат были брошены, какие-то – вовсе готовы рухнуть, едва удерживаясь на покосившихся сваях. Ханатское нашествие оставило отпечаток даже на таких захолустных местах, как это.

Ночь окончательно сгустилась, окутав всё вокруг непроглядной мглой. Мороз заставлял кожу покрываться мурашками даже под тёплым плащом.

Где-то неподалёку раздался пронзительный волчий вой, зловещим эхом разносясь над селом.

Ростислав невольно поморщился. Смотреть на царившее здесь запустение было невыносимо. Воспоминания о детстве и юности почему-то не согревали его сердце, а, наоборот, вызывали неприятное, щемящее чувство в груди.

Шаг за шагом он приближался к месту, о котором так старательно пытался забыть, но которое всё же хранилось в памяти, периодически всплывая с болезненной чёткостью. Постепенно вдалеке начали проступать очертания небольшой избы, стоящей на чёрных деревянных столбах.

Дом, в котором жил Ростислав.

Он явно был обитаем – сквозь прорези в ставнях виднелся тусклый свет тлеющей лучины. Однако общий упадок коснулся и этого жилища – избе явно не хватало заботливой руки. Возможно, там нашёл приют кто-то из пожилых людей, не способных к тяжёлому труду?

Ростислав замер, словно погружённый в глубокий сон, который часто посещал его по ночам все прошедшие годы. Взгляд мужчины был устремлён на место, где прошло его детство, – блёклые, обшарпанные стены, приземистая, покосившаяся крыша, грубая деревянная дверь. Это невзрачное строение, словно призрак прошлого, вдруг вышло из сумрака, чтобы предстать перед ним во всей своей бередящей сердце простоте.

В ночной тишине они стояли друг напротив друга – Ростислав и его дом. Время тянулось медленно, минута за минутой, густое, как сок жар-дерева.

Мужчина смотрел на жилище с неприязнью, словно под его ветхой кровлей скрывалось нечто, что долгие годы мучило его. Иллюзорный, неосязаемый враг, который мог дотянуться до него, даже если их разделяли сотни вёрст.

Поддавшись странному чувству, он хотел было подойти, заглянуть в окна, узнать, кто сейчас живёт там. Но, уже коснувшись поводьев, тут же спохватился и, развернув лошадь, направил её в сторону деревенского кабака, стоявшего на окраине, у самой кромки леса.

Погружённый в свои мысли, Ростислав медленно двигался по ночной дороге. Его лошадь, чувствуя настроение хозяина, шла неспешно, словно понимая, что сейчас не время для быстрой езды.

В воздухе витал терпкий аромат печного дыма.

Кабак стоял на том же месте, что и раньше. Время и запустение оставили свой след и на его фасаде.

Спешившись, мужчина аккуратно привязал кобылу у входа, накинув на её спину старое, но добротное походное одеяло. Затем, подойдя к массивной деревянной двери, осторожно толкнул её. Она, скрипнув, медленно открылась, и Ростислав, настороженно оглядываясь по сторонам, вошёл внутрь.

В безлюдном помещении царила полутьма. На пыльных стёклах окон бликами отражалось пламя горящего внутри очага. В углу, на старом столе, стояли пустые кружки и бутылки. На стенах висели выцветшие тряпицы, когда-то бывшие цветастыми гобеленами. В воздухе витал сводящий скулы запах скисшего пива.

В глубине зала он заметил фигуру человека. Это был кабатчик, который, казалось, дремал, облокотившись на стойку.

Ростислав подошёл ближе и тихо кашлянул, чтобы привлечь его внимание. Владелец заведения поднял голову и посмотрел на него затуманенными сонной пеленой глазами. Казалось, даже он был удивлён увидеть здесь гостя посреди ночи.

– Чего тебе? – хрипло осведомился он, не проявляя никакого гостеприимства.

Кабатчик был молодым и крупным детиной, но его опухшее лицо с красными прожилками, казалось, было вырезано из старой кожи, которую долго держали в воде. Глаза, тяжёлые и налитые кровью, смотрели с усталостью и безразличием. От него пахло дешёвым пойлом и по́том. Ростислав подумал, что если кто-то и выпивает в его заведении – так это он сам.

– Мне бы поесть. И вина. Да лошади моей что-нибудь пожевать. Она у входа.

Кабатчик окинул его угрюмым взглядом.

– Вина у нас нет. Только медовуха и яблочная брага. А из еды – тушёная капуста. Хотя… – он принюхался к витающему в воздухе запаху, – может, остался вчерашний пирог с рыбой.

Ростислав разочарованно покачал головой. После радоградских трактиров местная еда оставляла желать лучшего. Но выбора не было. Других селений не было на много вёрст вокруг.

– Неси медовуху и пирог, – решил он, протягивая несколько монет.

Кабатчик, зевая, кивнул и сгрёб деньги ладонью.

– А кобылу свою ты зря у входа оставил, – будто немного подобрев, проговорил он. – К нам ночью волки повадились бегать. Загрызут! Я её в конюшню отведу, соседний вход. Там пусть и постоит.

Ростислав, поблагодарив за совет, осторожно занял место в дальнем углу помещения, развернувшись лицом ко входу.

Было тихо. Лишь свист ветра за окном да далёкий вой голодных хищников доносились из-за стен.

«Да уж, глухое местечко», – пронеслась в голове мысль.

Вскоре румяный кабатчик, вернувшись с улицы, принёс ему пыльную бутыль с истлевшей пробкой и кусок серого высохшего пирога. Ростислав аккуратно налил в стакан золотистую медовуху и, прикрыв глаза, немного отпил.

«Сносно», – оценил он напиток.

Придвинув к себе тарелку с едой, откусил кусок. Но, пожевав немного, сморщился и брезгливо отставил стряпню в сторону. Рыба явно испортилась.

«Видимо, придётся налечь на выпивку», – разочарованно подумал он.

Неторопливо, глоток за глотком опустошая бутыль, мужчина хмелел.

Детина за стойкой снова принялся клевать носом, оглашая зал мерным храпом. Вязкая слюна тонким ручейком струилась из уголка его рта на замызганную столешницу. Унылое окружение не располагало к веселью. Мысли становились всё мрачнее.

Постепенно Ростислав погрузился в раздумья о своей жизни, о долгом отсутствии в родных местах. В его памяти оживали события многолетней давности, когда ему пришлось бежать отсюда ночью, спасаясь от соседей, жаждущих наказать его за убийство.

Тогда туман, обычный для этих краёв, стал его спасением. Туман и ещё кое-кто.

Минута лениво тянулась за минутой. Бутыль постепенно опустела. К столу вразвалку подошёл проснувшийся кабатчик.

– Ещё чего-то принести? – сонно спросил он.

Мужчина поднял на него усталые, подёрнутые хмелем глаза.

– Принеси ещё медовухи, – мрачно ответил он, протягивая монету.

– А пирога принести? Остался ещё кусок. Отдам за полцены, всё равно до завтра не простоит, придётся выбросить.

– Нет, – покачал тот головой. – Не нужно, я ещё этот не доел.

Пожав плечами, детина взял пухлыми пальцами монету и удалился. Ростислав проводил его безрадостным взглядом. Настроение было ни к чёрту.

«А чего я ждал, возвращаясь сюда? Веселья? Праздника в мою честь? Незачем тут оставаться! Завтра же продолжу путь на север».

Внезапно с тихим скрипом распахнулась дверь, и в помещение ворвалось облако морозной дымки.

В проёме возник худой мужичок, облачённый в жалкий истлевший тулупчик, который едва мог защитить его тщедушное тело от холода. Трясясь от пронизывающего ветра, он явно искал место, где можно было бы согреться. Осмотревшись с опаской, будто ожидая удара, бродяга короткими шажками направился прямиком к кабатчику.

– Федька! – едва завидев нового посетителя, недовольно воскликнул тот. – Ты зачем припёрся? А ну проваливай отсюда!

– Валька, ну ты чего! – дребезжащим голосом принялся упрашивать мужичок. – Ну дай выпить, замёрз я. Сил нет, не могу терпеть, вот-вот подохну!

– Нет, дудки! Хватит с меня! – отрезал кабатчик. – Надоело тебя поить задарма, проваливай, пока цел! Будут деньги – тогда и приходи.

– Ну хочешь, я перед тобой на колени упаду? – взмолился Федька. – Не хочешь поить – не пои, дай хоть посижу, погреюсь! Видит Зарог – нет мочи на улице стоять! Помру, а виноват будешь ты!

Детина недоверчиво поглядел на бродягу, о чём-то напряжённо думая. Разрешать ему просто так сидеть в кабаке он явно не хотел, но и брать грех на душу побоялся.

– Ладно, бес с тобой. Сиди!

– Спасибо тебе, благодетель ты мой! Пусть семь раз благословит тебя Владыка за доброту!

Кабатчик молча отмахнулся.

Обрадовавшись, мужичок с надеждой огляделся по сторонам. Его взгляд упал на сидящего в дальнем конце зала Ростислава. Немного поколебавшись, Федька теми же короткими шажками засеменил к нему.

– Мил человек, добрый вечер! – подойдя, тихо произнёс он. – Прости ради Зарога. Нужда заставила обратиться к теб…

– Мне не нужны собеседники, – подняв ладонь, грубо отрезал тот.

Мужичок на мгновение замер, не ожидав такого резкого ответа. Его глаза расширились от удивления. Но уже через мгновение, взяв себя в руки, он продолжил тем же заискивающим голосом, пристально глядя на бутылку медовухи на столе:

– Владыкой прошу, добрый незнакомец, дай выпить! Так в горле пересохло, что даже слова застревают!

– Тебе не ясно? – начал злиться Ростислав. – А ну проваливай подобру-поздорову!

– Да что тебе, жалко, что ли? – не прекращая верещать, Федька сел за стол, прямо напротив него. – Перед тобой две бутылки стоит! Ну хоть полстакана налей, а?

Ростислав, не сдержав гнева, молниеносным движением извлёк кинжал из-под плаща. Схватив мужичка за ворот худого тулупчика, подтянул его к себе. Другой рукой приставил лезвие к горлу. От резкого движения капюшон слетел с его головы, открыв спрятанное до этого лицо.

– Ты что, друг, ты что! – глядя на клинок, запричитал Федька. – Я ж просто здоровье поправить хочу и всё!

Беспомощно подняв ладони, он не прекращал испуганно хлопать глазами. Но внезапно перевёл взгляд на лицо Ростислава и страх его словно куда-то улетучился. Какая-то неуловимая перемена произошла в этом невзрачном бродяге. На мгновение показалось, он забыл о приставленном к его кадыку остром металле.

Брови мужичка сошлись на переносице, он явно пытался что-то вспомнить.

– Ростислав? – осторожно спросил он.

Тот отпустил ворот, и Федька тяжело плюхнулся на самовольно захваченный стул. Снова натянув капюшон, Ростислав тем же быстрым движением спрятал кинжал под плащ.

– Проваливай, – уже спокойнее повторил он. – Ты обознался.

Но Федька теперь не сводил с него цепкого взгляда.

– Нет, я не ошибся, – улыбнулся он, обнажив лишённые зубов дёсны. – Это же я, твой приятель! Ты что, меня не узнал?

Ростислав, прищурился, внимательно изучая незваного собеседника. Худое, измождённое лицо выглядело усталым и болезненным. Кривой, не единожды ломаный нос. Впалые щёки, подчёркивающие худобу. Редкие, мышиного цвета волосы, едва прикрывающие маленькую, круглую голову. Несмотря на удручающий внешний вид, он мало-помалу начал замечать в этом выпивохе знакомые черты.

– Федька…

– Ага, я, – радостно подтвердил мужичок. – Признал всё-таки?

Пользуясь заминкой Ростислава, он быстро, трясущимися руками взял со стола бутылку и, налив в стакан медовухи, в два глотка осушил его. Отрыгнув, удовлетворённо утёрся рукавом.

– Я вот тебя сразу узнал! Ты что тут делаешь?

– Проездом, – односложно ответил Ростислав.

– Проездом? – с сомнением переспросил бродяга. – Я бы на твоём месте после того, что тогда случилось, сюда носа не казал.

Не упуская момента, он снова схватил бутыль и до последней капли перелил её содержимое в стакан.

– Но ты, я вижу, не пропал, – выпив, заключил он. – Молодца!

Ростислав молча сделал жест кабатчику, указав на пустые сосуды. Тот, поднявшись, принёс ещё медовухи и второй стакан. Расплатившись, мужчина налил себе и давнему знакомцу.

Когда Ростислава подбросили на порог местному охотнику, деревня встретила его с настороженностью и недоверием. Живущая уединённо община, состоящая из людей, подозрительных к чужакам, не приняла мальчика.

Со временем он стал объектом всеобщего недовольства. В селе было принято винить парнишку во всех проблемах и неудачах. Если сбегал хряк из хлева, сразу говорили, что это подкидыш открыл калитку. Если в сохнущей на заборе рыболовной сети обнаруживалась дыра, все знали, что это нашкодил именно он. Даже если у кого-то падал ветхий, давно клонящийся к земле забор, в хулиганстве обвиняли найдёныша.

Приёмный отец, хоть и был работящим человеком, имел склонность к выпивке. Наслушавшись жалоб от соседей в этом же кабаке, он иногда мог отвесить пасынку оплеуху. А иногда – того больше. Гораздо больше.

У Ростислава был лишь один товарищ – Федька, парень простоватый, можно даже сказать, глупый, но добрый. Он был сыном местного колёсного мастера, и его семья считалась в деревне зажиточной.

С Федькой они вместе ходили на рыбалку и за грибами. Иногда парень, несмотря на строгие запреты матери, подкармливал товарища сдобными булками и пирогами, которые она пекла. Хотя ему и доставалось за то, что он выносил еду из дома, приятель делал это, не ожидая получить что-либо взамен.

– А тебя не узнать, – наконец произнёс Ростислав. – Выглядишь паршиво. Что случилось? Пьёшь?

Хотя Федька и был его ровесником, сейчас этот высохший, побитый жизнью пьянчужка казался дряхлым стариком.

– Пью, когда есть что. А когда нет – не пью, – пожал плечами бродяга. – Отец мой помер, а вскоре и мать за ним. Помнишь её? Семейное дело на мне осталось. Да вот только после нашествия Великий тракт совсем опустел. Колёса стали никому не нужны. Работы нынче нет.

Федька сделал несколько больших глотков.

– Я было женился. Да вот только как деньги, что от отца остались, потратили – жены и не стало. Хвостом вильнула, и нет её! – с горечью усмехнулся он. – Вот и живу теперь один, бобылём.

– А хата что? Хата-то осталась?

– Сгорела летом. Я по пьяному делу свечку опрокинул, так сам чуть не помер. Хвала Владыке, Митька-кузнец вытащил.

– А он жив ещё? – хмуро осведомился Ростислав.

– Кто? Митька-то? Да жив, конечно. И он жив, и Егорка-рыбак жив. Помнишь, как он тебя за свои сети лупил ивовым прутом? Рука у него была тяжёлая! Потом приходилось в холодном ручье лежать, чтобы струпья сошли.

Федька кивнул в сторону стойки и, пригнувшись к столу, понизил голос:

– А это знаешь кто? – он показал пальцем на клюющего носом молодца. – Свельки-кабатчика сын. Ох, и вредный же чёрт!

Ростислав понял, откуда знал его. В тяжёлых, грузных чертах узнавалось сходство с его отцом, который владел заведением в давние времена.

– А Борис? – стараясь скрыть интерес, будто невзначай, осведомился Ростислав.

Федька прищурился, смерив его взглядом. Не спеша взял бутылку и, налив себе, выпил.

– И Борька жив, – покачав головой, ответил он. – Работал на лесосеке, но прошлым летом несчастье у него случилось. Валили дерево, да оно возьми и не в ту сторону упади. Так отдавило ему ноги. С тех пор и не ходит.

– И где же он живёт?

– Как где? – удивился Федька. – В твоей хате и живёт!

– В моей хате? – Ростислав сжал стакан в кулаке.

– Ну да, – кивнул бродяга. – Своей-то у него не было, вот староста, прими его Зарог, и решил, что, раз он от тебя вред понёс и не осталось в избе никого, пусть он её себе и забирает.

Ростислав тяжело выдохнул, ощущая, как жар поднимается к лицу.

Если и был во всей Радонии человек, которого он по-настоящему ненавидел, то это был Борька. Новость о том, что тот теперь стал хозяином в его старом доме, взбесила его. Он стиснул зубы, стараясь подавить гнев.

– Значит, у тебя ни работы, ни жилья? – пытаясь отвлечься, снова спросил он. – Что ж ты делать-то собираешься? Так ведь и подохнуть недолго.

Федька, уже порядком захмелевший, хитро усмехнулся, услышав вопрос. Оглянувшись по сторонам, он наклонился к собеседнику и очень тихо, чтобы никто не услышал, прошептал:

– А я в бандиты пойду.

– В бандиты? – хохотнул Ростислав. – Ты ж трясёшься весь! Небось, меч не удержись. Кому ты там такой нужен?

– Да, в бандиты! Завтра утром и отправлюсь. – Мужичок не обратил внимания на насмешливый тон знакомца. – Там всех берут, кто ни придёт.

Было видно, что Федька совсем пьян. Разомлев в тепле, он как будто растёкся по столу, обмяк и сидел, почти опустив веки. Покрытая редкими волосами, похожая на лесной орех, голова безвольно склонилась к столешнице.

– А хоть знаешь, где их искать-то? Разбойников этих.

– Знаю, – засыпая, пробормотал он.

– И где же?

Федька, зевнув, окатив Ростислава удушливой волной перегарного смрада.

– Слыхал я… Ик… Что головой у них Мишка-разбойник… И сидит… Ик… Этот Мишка в Ротинце, – икая, сообщил он. – Туда и двину!

– В Ротинце, говоришь? В разрушенной крепости?

Мужичок не ответил. Совсем обессилев, он нашёл в себе силы лишь кивнуть перед тем, как упереться покатым лбом в стол. Через мгновение он захрапел. Из беззубого рта на покрытую пятнами сосновую столешницу полилась слюна.

Поглядев на него, Ростислав медленно встал.

– Пусть поспит тут до утра, – сказал он сонному трактирщику, снова протянув пару медяков.

Затем, аккуратно запахнув плащ, решительно направился к выходу.

Снаружи царила ледяная стужа, и ветер безжалостно хлестал по щекам. Рваные облака стремительно неслись по мрачному небу, заслоняя тусклый лунный диск. Улица была темна и безлюдна. Оглянувшись, Ростислав быстрым шагом двинулся к своему старому дому.

Он ощущал, как холодный воздух обжигал лицо. Хруст снега под подошвами разносился по спящей улице. Он шёл мимо покосившихся изб, которые надёжно скрывали в лишённых света чревах безрадостные жизни своих обитателей.

Приблизившись, мужчина замедлил шаг, внимательно рассматривая старый дом.

Да, время не пощадило его. Он был в очень плохом состоянии. И сейчас, зная, что в нём живёт безногий калека, Ростиславу было понятно почему.

Свет лучины уже не горел. Хозяин спал.

Шумно втянув ноздрями воздух, Ростислав поднялся по скрипучим ступеням, покрытым давно не убиравшимся снегом, и тихо, как кот, крадучись, открыл дверь.

Сквозь окно внутрь струился призрачный лунный свет.

Всё в хате было ему знакомо. Ничего не изменилось с тех времён, как он сам жил тут. Полати, печка, стол. Всё это осталось таким же, каким было прежде. Всё было привычным и знакомым. Вот только человек, храпящий в тени на лавке, был чужим и инородным, как песчинка в глазу.

Мужчина тихо, не издавая ни звука, подошёл ближе. Склонившись над спящим, он посмотрел на нового хозяина дома сверху вниз. Несмотря на прошедшие годы, он узнал его. Да, это Борька.

Сын старосты, он был старше его на несколько лет. Будучи злым и заносчивым, без колебаний лез в драку по любому поводу, уверенный в заступничестве отца. Даже в юности грубый нрав вкупе с покровительством главы поселения давали ему возможность посещать деревенский кабак наравне со взрослыми мужиками.

Когда Ростислав был ребёнком, лет десяти от роду, Борька повздорил там с его отцом как раз накануне Зарогова дня. Ночью, когда пьяный охотник уснул, по обыкновению перед этим сильно поколотив пасынка, Борька влез в их дом и зарезал его. После этого, не заметив лежащего на печке мальчишку, начал рыться в хате, желая найти что-нибудь ценное.

Звук рыскающего под лавками убийцы привлёк внимание Ростислава, и он тихо слез с лежанки, стараясь не издавать ни звука. Увидев окровавленное тело отчима и душегуба, обыскивающего дом, приёмыш схватил лежащий на лавке нож для снятия шкур и набросился на Борьку.

В короткой драке Ростислав, будучи младшим, проиграл, но сумел ударить ножом по лицу противника, практически полностью срезав ему нос.

Смекнув, что случилось, Борька скрутил мальца и отвёл его к старосте, своему отцу. Там он уверенно рассказал, что, проходя мимо хаты охотника, услышал оттуда крики. Зашёл – а там Ростислав режет отчиму горло. Попытался помочь, но поплатился за это носом.

Мальчонку заперли в свинарнике, а наутро глава деревни собрал селян. Его сынок повторил историю уже перед всеми жителями деревни. Никто не сомневался в его словах – это же чужак, найдёныш. К нему всегда относились с недоверием, ожидая чего-то подобного. Все решили, что так он отплатил отчиму за избиение, нанесённое ему тем вечером, благо убиенный охотник колошматил его на глазах свидетелей, которые сразу же и отыскались.

Разъярённые соседи решили казнить кровожадного чужака. Сжечь живьём по распространённому обычаю.

Так как родственников у погибшего не было, хату, как и право умертвить обидчика, отдали потерпевшему – Борьке. Тот был очень рад. Сжигать живого человека ему ещё не доводилось! Ухмыляясь, он глядел на рыдающего Ростислава, сбивчиво пытающегося рассказать односельчанам правду. Но никто его не слушал.

Так как убийство, пусть и праведное, в Зарогов день считалось грехом, Ростислава привязали верёвкой к вырезанной из дерева фигуре Владыки, стоявшей в центре деревни. Так бы мальчика и казнили, если бы ему не помог бежать пришедший перед самым рассветом Федька.

Пропажу быстро заметили и снарядили за ним беглецом с факелами и собаками, но Ростиславу удалось уйти по густому туману. Так, благодаря Борьке, он в один день лишился отчима, которого считал хоть и жестоким, но всё же отцом, дома и единственного друга.

А теперь он – перед ним. Лежит там же, где мирно спал охотник, когда ему вспороли горло. Совершенно беззащитный. Сколько раз Ростислав видел его самодовольную ухмылку во сне! Сколько слёз было пролито из-за этой падали, убившей невинного человека в его же постели!

Мужчина поджал губы от отвращения. Медленно, не сводя с Борьки глаз, достал из-под плаща кинжал.

Ненависть бурлила в нём.

Эта тварь сломала ему жизнь!

Он мог бы жить здесь с отцом, стать охотником, хозяином этой хаты. Жениться, завести детей. А вместо этого долгие годы был вынужден скитаться по всему княжеству, будто и без того хапнул мало горя!

Рука уже готова была нанести удар, но что-то останавливало его. Да, этот человек был подонком. Но убить спящего Ростислав не решался. Он вдруг подумал, что этим уподобится ему же.

Время текло.

За окном начало светлеть. Небо, поседев на востоке, возвестило о скором начале нового дня.

Вдруг Борька повернулся на спину, и Ростислав увидел его обезображенное лицо. Отвратительный, похожий на свиной пятак, срезанный нос с торчащими вперёд ноздрями. Одеяло скользнуло вниз, и взору мужчины открылись грубые деревянные культи, заменившие убийце потерянные ноги. Словно почувствовав что-то, он застонал во сне.

Ростислав оглянулся. В скудном свете зарождающейся зари он отчётливее рассмотрел хату.

Валяющиеся без порядка бутыли, прохудившийся пол. Ни следа еды на столе. Ни детей, ни жены – ничего.

Жизнь, которой жил искалеченный Борька, была убога и безнадёжна.

Мгновенное изменение произошло внутри незваного гостя. Его будто окатило холодной водой. Ненависть, клокочущая в нём, остыла. Ростиславу вдруг стало противно находиться здесь. Тошнота подкатила к горлу, казалось, его вот-вот вырвет на загаженный пол.

Сунув нож за пояс, он вышел на свежий воздух. Мужчина больше не хотел смерти Борьки. Его жизнь была наказанием куда более жестоким, чем то, что хотел свершить Ростислав.

Вернувшись в кабак, он разбудил спящего Федьку.

– Поехали!

– Куда? – протирая глаза, пробормотал тот.

– В Ротинец, – твёрдо ответил мужчина.