Ночь принесла с собой жгучий холод. Мороз, начавший крепчать ещё днём, с наступлением темноты стал только сильнее.

Золотистый месяц, выглядывающий из-за тёмных, рваных облаков, скупо освещал извилистую дорогу. Под завывания ветра медленно двигался поток людей, облачённых в чёрные, поблёскивающие в лунном свете латы. Завидев впереди огни поселения, воины поднимали головы, всматриваясь вдаль. Их уставшие, угрюмые лица прояснились, когда стало ясно, что конец пути уже близок.

– Изборов, – произнёс ехавший рядом с Романом тысячник.

Воевода ничего не ответил, погружённый в свои мысли. Он пристально изучал окрестности виднеющегося впереди города, стараясь уловить малейшие детали обстановки в тусклом свете убывающего ночного светила.

Что-то странное витало в воздухе. Казалось, будто там, вдали, светилась огнями не настоящая крестьянская столица, а искусная иллюзия. Декорация для грандиозного представления, созданная настоящим мастером своего дела.

– За последние несколько вёрст я не видел ни одного горожанина, – подозрительно произнёс Роман. – Это странно для такого большого поселения.

– Крепкие морозы нынче, – пожав плечами, ответил тысячник. – Возможно, просто незачем покидать дома.

Роман искоса взглянул на него и промолчал. Возможно, тысячник был прав. Но это спокойствие, отсутствие людей и почти идеальная картина мирно спящего ночного города, освещённого сотнями огней, вызывали в нём смутную тревогу.

Воевода попытался отогнать дурные предчувствия, но мысли продолжали беспорядочно крутиться в голове, словно назойливые мухи, хотя причин для беспокойства, казалось, не было вовсе.

«Видимо, это просто усталость. Нужно будет хорошенько выспаться сегодня», – подумал он.

Стуча тяжёлыми сапогами о замёрзшую землю, колонна медленно продвигалась по дороге, ведущей к величественному детинцу на холме. Постепенно крестьянские хаты стали встречаться всё чаще, но их обитателей по-прежнему не было видно.

Вдруг впереди замерцали огоньки. Приближаясь, они становились всё ярче, и вскоре стало ясно, что это всадники. Несколько человек, держа в руках факелы, скакали сквозь мрак со стороны крепости навстречу войску.

– Кто это? – вглядываясь в мглу, спросил воевода у тысячника.

– Может, посольство? – предположил тот.

Роман подал сигнал остановки.

Вереница конников и пеших замерла в ожидании. Не спуская глаз с всадников, воевода следил за их приближением. Фигуры на лошадях становились всё различимее – теперь можно было разглядеть лица. Ничем не примечательные радонцы, все как один – бородатые мужчины средних лет. Широкоплечие и угрюмые.

Наконец, подъехав, они остановились перед головой колонны. Один из них, видимо, старший, обратился к Роману:

– Пусть Владыка дарует вам спокойную ночь!

– И вам того же, – сдержанно ответил воевода.

– Городская стража заметила колонну с городской стены, и посадник отправил нас навстречу. Скажите, кто вы такие? Нет ли у вас злого умысла напасть на мирный крестьянский город?

– У вас при себе печать посадника? – осведомился Роман, уклонившись от ответа.

– Да, – кивнул старший и, в подтверждение своих слов, протянул ему печать с изображением красной крепости Изборова – герба города.

Роман задумчиво принялся разглядывать её, крутя в руках. Символ воли посадника был подлинным. Видимо, эти трое действительно были посланы им. Не было причин сомневаться в их словах.

Неспешным движением мужчина вернул печать посланнику.

– Мы, – он указал на застывших за его спиной людей, – княжеская дружина. Прибыли по приказу государя. Есть опасение, что изменник Владимир попытается взять ваш город. Мы здесь, чтобы этого не допустить. Моё имя – Роман. Я воевода этого войска.

Посланники испуганно переглянулись.

– Если то, что ты говоришь, правда, нам остаётся лишь поблагодарить Роговолда за заботу! Да узрит Зарог его доброту! Когда же планируется это коварное нападение?

– Неизвестно. Изменник уже выдвинул силы из Змежда. Это может случиться в ближайшие дни. В срок до недели.

Пристально поглядев на посланца, он веско добавил:

– Нам потребуется занять детинец. На время нашего пребывания здесь я возглавлю его силы.

Посол ответил не сразу. Покосившись на спутников, он погрузился в размышления.

– Что-то не так? – насторожился Роман.

– Нет, светлый воевода. Всё так, – задумчиво произнёс тот. – Мы, конечно, благодарны за столь долгий путь, проделанный тобой. Но пойми меня верно: приход такого большого войска ночью, посреди зимы, оказался для нас неожиданностью. Детинец Изборова просто не готов вместить столько людей. У нас нет ни помещений для дружинников, ни конюшен для лошадей. Даже еды на всех не хватит.

– К чему ты клонишь?

– Если бы вы дали посаднику хотя бы один день, появилась бы возможность собрать с подворий нужные припасы. Кроме того, потребуется переселить живущих в крепости людей в посад, чтобы разместить твоих дружинников. Ни к чему выгонять их на мороз среди ночи. Они могут решить, что вы приехали не как защитники, а как захватчики.

Роман хмуро поглядел на тысячника.

– Не прогневаешься ли ты, воевода, если мы от лица городского главы попросим вас провести эту ночь у подножия холма, в посаде, разбив лагерь? – почтительно склонившись, закончил свою речь посол. – А завтра мы сделаем всё необходимое для вашего размещения за стенами.

На некоторое время каменецкий воевода погрузился в раздумья. Слова посланника звучали здраво.

– Хорошо. Но только на эту ночь, – наконец согласился он. – Веди нас к месту стоянки.

– Благодарю тебя, Роман! – вестник склонился ещё ниже, затем развернул лошадь и медленно двинулся вперёд, увлекая дружину за собой.

Некоторое время все продолжали путь в полной тишине. Грозные укрепления величественно возвышались на холме, становясь всё более впечатляющими по мере приближения. Многие воины, глядя на неприступную твердыню, испытывали глубокое облегчение – им не придётся брать её приступом.

– Отчего столько следов вокруг? – нарушил молчание Роман, обратившись к послам посадника. – Вся земля словно перепахана.

Тот с улыбкой обернулся, поглядев на бледное лицо воеводы.

– Накануне был Макушин день, – ответил он. – В наших краях это самый большой праздник за весь год. Тысячи людей съезжаются в Изборов на ярмарки. Купцы, телеги, сани. Такая кутерьма! Прибыли бы вы на пару дней раньше – попали бы на гуляния!

Постепенно колонна приблизилась к подножию Изборовского холма. Остановившись прямо напротив ворот детинца, вестники обернулись.

– Разбивайте лагерь здесь. Мы отправимся доложить о вашем прибытии посаднику. Тот соберёт городскую Думу, и с рассветом начнутся работы по вашему размещению за стенами.

– Хорошо, – сухо ответил Роман.

Проводив удаляющихся всадников взглядом, он повернулся к тысячнику:

– Ночуем здесь.

У холма раздались крики. Войско принялось обустраивать стоянку. Оставив военачальников руководить установкой шатров, воевода, спешившись, направился осматривать окрестности.

Холм в этом месте был крут, и подъём на него представлял непростую задачу даже для пешего, одетого по-походному Романа. Тяжеловооружённым дружинникам, несмотря на их силу, преодолеть такой косогор было бы ещё сложнее.

Оглядевшись по сторонам, воевода опустил взгляд под ноги.

Что-то привлекло его внимание. Роман медленно опустился на одно колено. Сняв кожаную перчатку, он аккуратно провёл длинными, тонкими пальцами по скованной стужей земле, покрытой, будто коростой, тысячами следов, в основном оставленных лошадиными копытами.

«Глубокие», – подумал он. «Такие появляются, когда лошади несут тяжёлого седока.»

Подняв голову, он снова огляделся.

Ничто не нарушало спокойствия ночного посада. В морозном воздухе ощущался лёгкий запах печного дыма. Тут и там, недовольные холодом, скулили и лаяли дворовые собаки.

Казалось, всё спокойно.

Но ощущение тревоги всё же не покидало Романа.

Встав, он быстрым шагом направился к лагерю. Завидев одного из тысячников, руководящих размещением людей, он подозвал его.

Тот, опытный ратник с сединой в волосах, подошёл к воеводе и почтительно склонил голову.

– Слушаю.

– Что-то беспокоит меня, – сказал Роман. – Разбей лагерь в укреплённом виде. Пусть телеги поставят вокруг шатров, наподобие стены. И удвой количество ночных караулов.

Военачальник кивнул и отправился исполнять распоряжение.

Командующий проводил его задумчивым взглядом.

***

– Ну и холод! – стуча зубами, пожаловался Егор. – В такой мороз хороший хозяин и собаку из хаты не выгонит.

У костра собрались несколько дружинников из одной десятки. Чтобы согреться, они окружили весело пляшущее пламя плотным кольцом. Уставшие после долгого перехода, мужики угрюмо молчали, глядя на огонь.

Егор, самый молодой из присутствующих, не старше восемнадцати лет, трясся от холода. Втянув голову в плечи, он всем телом подался вперёд, ближе к источаемому горящими поленьями теплу. Взгляд юного воина был устремлён на красные всполохи, которые, казалось, были бессильны перед лютой стужей.

– Гляди, не повались в огонь! – предостерёг его один из товарищей, взрослый мужчина с длинной бородой в форме лопаты.

– Да пусть валится! – весело отозвался другой. – Зажарится – так хоть будет горячее мясо! А то с пустым брюхом в такой холод тяжко сидеть.

Дружинники согласно закивали, улыбнувшись шутке. Поход подходил к концу, и оставшиеся припасы были совсем скудными.

– Слушай, Егорка, – словно вспомнив что-то, произнёс бородатый, – ты же из этих мест, верно?

– Да, – стуча зубами, ответил тот. – Отсюда.

– А как тебя в дружину-то каменецкую занесло?

Собравшиеся вокруг костра с интересом поглядели на молодого воина в надежде, что он расскажет что-то интересное. Историю, которая поможет скоротать время до рассвета.

– Да мой отец с братом уехали в Каменец кузнецами трудиться. Лучше тех мест для этого во всей Радонии нет, – не отрывая глаз от раскалённых углей, ответил тот. – А я, мальчонкой ещё, тоже двинул к ним, учиться хотел. Думал, стану мастером да вернусь сюда. Тут кузнецы в почёте – подковы, плуги, серпы… В общем, работы много. Да только, когда я в Каменец приехал, оказалось, что отец мой помер. Зарезали его в пьяной драке. Выпить он всегда был охоч.

– А братец что?

– Ну, а брат мой, Вячеслав, пошёл в войско служить. Меня тогда в ученики не взяли – там таких, как я, желающих – пруд пруди. Хочешь учиться – плати! А у меня, щегла́, откуда деньги? Ну, а возвращаться не солоно хлебавши домой я не захотел. Пошёл к брату, в дружину. Какой-никакой, а кусок тут дают.

– А где ж твой братец сейчас?

– Он в Радограде остался, с другой половиной войска.

Поленья весело трещали в костре, выбрасывая в воздух искры.

Стараясь отогреть замёрзшие руки, Егор пододвинулся ещё немного ближе к огню.

– А кто у тебя тут, мать? – снова спросил бородатый.

– Матери у меня нет. Померла при родах, ещё когда все вместе жили, – печально ответил юноша. – Кроме нас с братом, успела двоих сестрёнок родить – Ольку и Аниську.

Лицо молодого ратника просветлело при мысли о сёстрах.

– Близняшки они. Две разные, а на лицо – одна. Пять годков им сейчас. Была ещё у меня бабка, с ними осталась. Да и та, наверное, уже померла. Старая была. Если так, то даже не знаю, с кем девочки живут. А так, хата отсюда недалече, в трёх верстах.

Бородатый, одобрительно покачав головой, придвинулся к Егору и тихо, будто заговорщик, произнёс:

– Так, может, сбегаешь до бабки? Авось чего поесть раздобудешь. Делать тут всё равно нечего, только утра ждать, высиживать.

Молодой дружинник отрицательно покачал головой.

– Нельзя покидать лагерь. Было всем велено здесь сидеть! Я сам слышал, как сотник говорил.

– Так то нельзя, когда битва на носу! А мы-то драться не раньше, чем через несколько дней будем. Сходил бы, Егорка! Мы, если что, тебя прикроем. Скажем – за дровами пошёл. Правда, мужики?

Собравшиеся у костра одобрительно загалдели. Всем хотелось есть, и даже призрачный шанс чем-нибудь наполнить брюхо казался очень заманчивым.

– Коли быстро сбегаешь, никто и не заметит, – продолжал увещевать бородатый дружинник. – Сходи. Заодно и сестрёнок проведаешь.

Увидеть Ольгу и Аниську Егору очень хотелось. Немного подумав, он серьёзно поглядел на собеседника и спросил:

– Точно прикроете?

– Точно! – не раздумывая, ответил тот. – Только если возьмёшь чего – никому не показывай, сразу нам неси. А то всё подчистую разберут!

– Ладно-ладно.

Поднявшись на ноги, юноша окинул стоянку взглядом. Медленно, крадучись, словно вор, он отошёл в сторону, убедившись, что за ним никто не наблюдает. Затем, ускорив шаг, направился к стоящим поодаль хатам. Пригибаясь и прячась за телеги, Егор избегал встречи с кем-либо из воинов, чьи силуэты маячили в отдалении.

Сердце парня быстро стучало. Если поймает сотник – не поздоровится! Самое малое – заставит чистить нужники. Но, хвала Владыке, никто не заметил, как он пересёк границу лагеря.

Немного успокоившись, парень вскоре достиг первых посадских изб, чьи покатые крыши были почти неразличимы на фоне тёмного неба. Часто дыша, он продолжил двигаться вперёд по спящим улицам, петляя между бревенчатых построек.

Егор спешил. Каждая минута была на счету.

Луна едва пробивалась сквозь плотную пелену облаков, лишь скудно освещая дорогу. Снег тихо похрустывал под ногами. Молодой дружинник осторожно ступал по продуваемой всеми ветрами улице, чувствуя, как холод проникает под одежду.

Несмотря на долгое отсутствие, он легко ориентировался в темноте.

Наконец, после почти часа пути, парень оказался перед покосившейся хатой.

С тёплой грустью Егор поглядел на место, где провёл своё детство. Крыша дома прохудилась, печная труба, торчащая из неё, казалась, вот-вот рухнет. Рядом с ней, готовое вот-вот рухнуть вниз, находилось большое, присыпанное снегом гнездо аиста, пустующее по зимнему времени.

Хата явно требовала хозяйской руки.

Но где ж ему взяться-то, хозяину? Один погиб во время пьянки, и даже он, сын, не знает, где покоятся его кости. А два оставшихся мужика – Егор и его брат Вячеслав – ушли на войну.

«Как закончу службу, надо бы вернуться и поправить кровлю», – с грустью подумал он.

Молодой воин сделал несколько шагов вперёд, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Воспоминания нахлынули, словно волны, и он не смог сдержать печальную улыбку. Несмотря на ветхость, это место было родным для него.

С замиранием сердца он осторожно, едва слышно постучал в дверь.

Никто не откликнулся на несмелый, почти неразличимый стук. Он попробовал ещё раз, чуть громче. И снова – тишина, будто в доме никого не было.

Егор, чувствуя, как внутри растёт разочарование, уже собрался уходить.

– Эх, зря сбежал из лагеря, – прошептал он, махнув рукой. – Надеюсь, никто не заметит!

Но вдруг из-за двери донёсся слабый, едва уловимый шорох. Несколько мгновений – и она медленно, со скрипом, отворилась. На пороге, сгорбившись, стояла женщина, держа в руках лучину, мерцающую тусклым, красноватым светом. Её лицо, изборождённое глубокими морщинами, напоминало запечённое яблоко.

– Кто ты? – прищурившись, спросила она. – Уходи, у нас нечем поживиться!

Сердце парня защемило. Он узнал хозяйку.

– Бабуля, это я, Егор, – с трудом сдерживая подступившие слёзы, произнёс он.

Женщина подняла светильник и несколько секунд молча всматривалась в лицо ночного гостя.

– Егорушка! – наконец воскликнула она. – Откуда ты тут?

Не говоря ни слова, юноша крепко обнял старушку. Бабка тихонько заплакала у него на груди.

– Ну полно, бабуся, не плачь, – прошептал молодой дружинник, осторожно погладив её по седым, заплетённым в косу волосам.

– Вырос-то как! – отстранившись, сказала она, глядя сквозь пелену слёз. – Вылитый отец.

И, потянув его за руку, добавила:

– Давай, внучок, проходи, проходи.

Егор шагнул через порог.

Внутри хаты всё было таким же, каким сохранила его память: простой стол, лавки, печь с лежанкой под самым потолком. Однако теперь каждый предмет словно нёс на себе отпечаток времени. Когда-то крепкие и надёжные, вещи казались хрупкими и обветшалыми.

– Где сестрички, бабусь? – тихо спросил парень.

– А вон, на печке спят, – скрипучим, но ласковым голосом ответила она, украдкой вытирая слёзы кончиком наспех наброшенного на плечи платка. – Одни пятки торчат.

Встав на старую деревянную скамью, Егор осторожно заглянул на лежанку. В полумраке комнаты он разглядел две маленькие, худые фигурки, укрытые тёплым одеялом.

Ольга и Анисья мирно спали. Их светлые волосы разметались по подушкам. Тихонько посапывая, девочки чему-то улыбались во сне. Парень вдруг почувствовал, как его глаза снова увлажнились.

– Чего замер? Разбуди, поздоровайся! Они рады будут. Хотя, может уже и не помнят кто ты таков.

– Нет, бабуля, не стану, – спустившись с лавки, тихо отозвался юноша. – Я ненадолго заглянул.

– Откуда ж ты пришёл? – сев, спросила женщина. – Как снег на голову, посреди ночи объявился! Это ж сколько лет прошло?

– Два, бабуся.

– До утра хоть побудешь?

– Нет, на полчаса забежал, – потупив взгляд, ответил он. – Может, что поесть у тебя найдётся?

Закряхтев, бабка встала и, подойдя к печке, принялась что-то доставать, громыхая горшками.

– На вот, – сказала она, ставя перед ним кувшин. – Молоко пей. Ещё булка осталась с Макушина дня. Сейчас принесу.

Егор сделал жадный глоток – молоко было жирным, густым, покрытым плотной сливочной плёнкой. Когда бабка поставила перед ним сладкую булку, он отломил кусок и с наслаждением отправил его в рот. Молодой воин давно не ел ничего вкуснее.

– Бабусь, ты мне с собой положи, – пробормотал он с набитым ртом.

Причитая что-то вполголоса, старушка принялась складывать припасы в узелок, пока парень, прихлёбывая, допивал молоко.

– Давно ты, внучок, не был, – тихо произнесла она. – Я уже и не надеялась, что доживу и снова тебя увижу.

– Ничего, бабуся, – уже веселее отозвался он. – В дружине говорят, что войне скоро конец. Все устали от походов, домой хотят.

– В дружине? – всплеснула руками женщина. – Ты ж вроде кузнечному делу учиться уехал!

– Да там длинная история, – махнул ладонью Егор. – Мы с Вячеславом вдвоём в войско пошли. Да не переживай ты так, – улыбнулся он, заметив тревогу в её взгляде. – Всё у нас неплохо: кормят, одевают. Никто не жалуется! Только устал малость, обратно тянет, к родным. К тебе, к сёстрам.

Он на мгновение умолк, разжёвывая новый кусок. Бабка, продолжая охать, аккуратно заворачивала в ткань припасы.

– В войске говорят, что Владимир, этот самозванец, уже почти всех людей потерял. Разбежались они! То и немудрено – кто ж ему верность хранить-то будет? Думаю, свои же его и придушат. Тогда уж я и вернусь насовсем. Крышу подлатаем, лавки, – он постучал пальцами по скамье, – новые сколотим. Заживём!

– Не пойму я что-то, – покачала головой бабка. – Как это – самозванец? Отец его помер, первенца княжеского тоже не стало. Значит, он и есть законный князь у нас! Всегда было так, что старший из оставшихся сыновей наследует отцу.

Егор задумался. Раньше он никогда не смотрел на Владимира с этой стороны. В войске им твёрдо внушали: самозванец. И юноша верил. Но сейчас, услышав простые, бесхитростные слова бабки, он вдруг ощутил зародившееся в душе сомнение.

– Всё равно! Хан ханатский Роговолду выдал ярлык – ему и править, – заключил он.

– Так это что же, выходит, он князем стал по их, басурманскому, закону? – сощурилась старушка. – Так, может, и мы теперь басурмане?

– Как-то запутанно это всё, – медленно проговорил парень. – Но я знаю одно – Владимира мы скоро разобьём, и тогда, может, меня отпустят на побывку. Точно тебе говорю! Силы за ним нет.

– Ага, разбежались! – фыркнула бабка. – Жив он, здоров, и войско у него будь здоров, немалое!

– А тебе откуда известно? – насторожился Егор, отложив булку в сторону.

– А знамо откуда, – не поднимая головы, ответила женщина. – На Макушин день как молния пронеслись по посаду. Голову городского и всех бояр взяли. Людей, правда, не тронули. Дружина у него большая, все как один на лошадях.

Егор, не веря своим ушам, поперхнулся молоком.

– Как приехали?! А сейчас где они?!

– Понятно где. За стенами укрылись, в розовой крепости, – вздохнула бабка. – Утром все хаты обошли, сказали, что, как только сумерки сгустятся, никому под страхом смерти на улицу выходить нельзя. Вот мы и сидим, утра ждём. А скотина в такой мороз некормлена…

Ощущение надвигающейся беды жаром обдало Егора. По спине пробежали мурашки, тело мгновенно покрылось гусиной кожей.

Вскочив, он задел кувшин, и тот с глухим стуком упал на пол, разбившись вдребезги. Белёсые брызги растеклись по дощатому настилу, но юноша уже не обращал на это внимания. Лихорадочно застёгивая ворот, он быстрым шагом, наступая на черепки, направился к выходу.

– Ты куда, внучок?! – ахнула старушка. – Не доел, не допил!

Но он не слышал её.

– Прости, бабуля, бежать надо! Каждая минута дорога!

Наскоро обняв обескураженную женщину, Егор выскочил на мороз, хлопнув дверью. Хозяйка, держа в руках узелок с припасами, медленно опустилась на край лавки и, молча, со слезами на глазах, проводила его печальным взглядом.