В зале Семи огней царила тишина. Так, будто в нём никого не было. Однако место сбора городской Думы Змежда оказалось заполнено людьми.

Сидящие вокруг стола бояре замерли, стараясь не шевелиться, и всем своим видом выражали смиренную обречённость. Они исподтишка поглядывали друг на друга, но, встретившись взглядами, тут же отводили глаза.

Всех мучил один вопрос: зачем их собрали? После занятия города Владимир не особо интересовался мнением совета знати. А если точнее – не интересовался вовсе, принимая все решения самостоятельно.

Что же изменилось теперь?

Некоторые из собравшихся, особенно те, кто легко согласился с заявлением, что у княжича нет прав на Змежд, сидели как на иголках, переживая, не прознал ли он об измене.

Кроме того, бояр сбивал с толку сидящий за столом езист. Макарий – худой, высокий старец с вытянутым лицом, обрамлённым длинными седыми волосами и белоснежной бородой – был, безусловно, уважаемым в городе человеком. В храм Змежда, третьего по величине в княжестве после Радоградского и святилища в священном Зелатаре, еженедельно стекались люди со всех концов города. Проповеди Макария были пронзительны и проникновенны, его слушали, ему верили. Но священнослужитель никогда не был членом городской Думы.

Сейчас же он сидел за столом в зале Семи огней. Для него даже предусмотрительно принесли дополнительное кресло. Зачем же его пригласили?

Внезапно дверь распахнулась, и в помещение лёгкой, уверенной походкой влетел Владимир. Повинуясь какому-то внутреннему чувству, вельможи одновременно встали, приветствуя княжича.

– Садитесь, уважаемые, – махнул тот рукой.

Вслед за ним в зал вошли несколько дружинников, быстро распределившись вдоль стен. Никита занял место за спинкой кресла, в которое сел командующий.

Изяславович обвёл взглядом присутствующих, поочерёдно всматриваясь в их напряжённые, бледные лица. Он специально выдержал паузу, усиливая произведённое впечатление.

В зале висела гнетущая тишина. Было видно, что знатные мужи напуганы. Их беспокойное ёрзанье, сопение и тяжёлые вздохи говорили об охватившем их смятении.

Наконец Владимир заговорил.

– Я недоволен положением вещей, – не ходя вокруг да около, жёстко произнёс он. – Право же, вы все меня разочаровали! Я думал, что ласка и доброе отношение, которое я проявил к вам, будут оценены, но я ошибся. Это досадно!

Присутствующие вжались в кресла. Казалось, некоторые из них вот-вот лишатся чувств.

– Мы очень тебе благ… – начал было оправдываться Степан Несторович.

Владимир резко ударил ладонью по столу, оборвав боярина. Деревянная столешница жалобно скрипнула. Мужчина подскочил, от страха выпучив глаза.

– Молчать! – нарочито громко выкрикнул княжич. – Будете говорить тогда, когда я велю!

Никита, стоящий за его спиной, едва мог сдержать улыбку, наблюдая за разворачивающимся перед ним представлением.

– Порядок в городе хромает. Происходят печальные события, – чуть спокойнее продолжил Владимир. – Тревожные слухи доходят до моих ушей. У меня есть основания полагать, что происходящему потворствуют бояре и духовенство. Что ты знаешь об этом, Степан Никифорович?

Опасливо посмотрев на соседей по столу, боярин невнятно пробормотал:

– З-знаю о чём? – От страха слова застревали у него в горле.

– О тревожных событиях, конечно же. Ты что, не слушаешь меня?

– О т-тревожных с-событиях? – переспросил тот.

– Да, – буравя его пристальным взглядом, с нажимом проговорил Владимир. – О гуляющих по городу разговорах. О нападениях на стражу. Об иных преступлениях, которым вы все потворствуете.

– Мы не потворствуем, – Степан Никифорович быстро замотал кучерявой головой.

– Но и не помогаете с ними покончить! – поднял палец княжич. – В сложившихся обстоятельствах на это тоже можно взглянуть как на измену. А измена, как известно, карается смертью, – заключил он, понизив голос.

Владимир резко встал. Бояре и езист, лицо которого стало почти таким же белым, как его волосы, испуганно смотрели на него снизу вверх.

– Я мог бы покарать всех вас прямо сейчас, – продолжал княжич, обходя стол по кругу. – Видит Владыка, я в своём праве! Будь моя воля – никто из вас, сидящих здесь, не вышел бы из этого зала живым.

Он поднял ладонь.

Стоящие у стен стражники тут же с леденящим сердце металлическим лязгом обнажили мечи. Члены Думы ахнули. Казалось, страх сковал их настолько, что они не могли даже дышать.

– До меня доходят разговоры, – не останавливая размеренный шаг, продолжал наследник Речного престола, – что знать готовит за́говор по освобождению посадника. Степан Никифорович, ты́ готовишь за́говор? – остановившись напротив кучерявого, прямо в лоб спросил он.

– Я-я? – заикаясь, пробормотал боярин. – З-заговор? И в м-мыслях н-не б-было!

– Да? – Владимир приподнял бровь. – А как тогда ты лично относишься к действиям посадника? К его словам, сказанным мне, законному наследнику, с городской стены при скоплении людей?

Степан Никифорович обмяк. Сердце бешено колотилось в его груди. Мужчина с трудом мог вспомнить, что именно тогда позволил себе ляпнуть Иван Фёдорович, но раз молодой княжич спрашивает – значит, сказанная посадником крамола была серьёзной.

В памяти пронеслось голосование, на котором они все вместе, по его совету, решили не пускать Владимира в город. Возможно, именно это и спровоцировало выходку главы города в тот день.

Но нельзя, чтобы княжич узнал об этом! Нельзя, чтобы его, Степана Никифоровича, заподозрили в измене!

"Своя рубашка ближе к телу", – подумал он, а вслух произнёс:

– Сказанные им слова я осуждаю! – И, обведя взглядом присутствующих, уже громче добавил: – Мы все осуждаем! Ума не приложу, как он мог сказать такое законному наследнику государства!

Вельможи закивали, соглашаясь с этими словами.

– Считаешь ли ты слова Ивана Фёдоровича изменой?

– Да! – без раздумий выпалил Степан Никифорович. – Да! Считаю! Считаю изменой!

– И вы все тоже? – обратился княжич к остальным.

Испуганные бояре замычали, поддерживая слова товарища.

– Что ж, тогда ты, уважаемый езист, ответь, чем карается измена в Радонском княжестве?

– В Радонском княжестве измена государю… или тебе, – дрожа, поспешно добавил Макарий, – карается с-смертью. Ибо власть д-дарована людям Влады…

– Да-да, – спешно перебил его Владимир, махнув рукой. – Благодарю. Все ли согласны с тем, что только что сообщил нам езист?

Он обвёл присутствующих цепким взглядом. Никто не посмел возразить священнослужителю.

– Что ж, тогда у меня нет иного выбора. Вы вынуждаете меня действовать. Я, как праведный поборник традиций и веры, должен принять ваше прошение.

– П-прошение? – запинаясь, переспросил кучерявый.

– Да, Степан Никифорович, именно! Прочитай-ка его вслух!

Никита быстро подошёл к боярину и вложил в его узкую ладонь свиток. Тот начал затравленно озираться, ища поддержки, но сидящие за столом члены совета лишь отводили глаза.

– Начинай же! – поторопил княжич.

Дрожащими руками Степан Никифорович развернул грамоту и, откашлявшись, принялся читать.

– М-мы, боярская Д-дума… – едва слышно пробормотал он.

– Громче! – скомандовал Владимир.

– Мы, боярская Дума и езист Змежда, покорно просим княжича Владимира, законного и единственного наследника государства, покарать посадника, Ивана Фёдоровича, смертью за измену, которой мы, бояре и езист, в высшей мере оскорблены!

Степан Никифорович беспомощно поднял глаза на Никиту, осознав, наконец, к чему всё идёт. Княжич, взмахнув ладонью, повелел продолжать.

– Этой паскудной изменой посадник попрал законы Владыки и законы людей. Также мы смиренно умоляем впредь карать смертною казнью всех, кто осмелится выступить против княжеской власти в славном городе Змежде.

Закончив чтение, мужчина обессилено склонил голову.

В зале повисло безмолвие. Будто состязаясь в неподвижности, каждый из знатных мужей боялся пошевелиться и привлечь к себе внимание.

– Всё ли верно, Степан Никифорович? – сев обратно на своё место, спросил тот. – Это ли мы только что со всеми вами обсудили?

Не произнеся ни слова, боярин обречённо кивнул.

– Вот и славно, – встав, произнёс Владимир и, обращаясь к Никите, распорядился: – Проследи, чтобы все подписали, и после этого можешь их отпустить.

Он уже направился к выходу, но, вспомнив что-то, вдруг обернулся.

– Думаю, уважаемый езист, – обратился он к Макарию, – будет правильно, если это прошение прочтёшь ты.

– Прочту? – не понял старик.

– Да, именно так! Завтра. Постарайся не заболеть. Голос должен быть громким, чтобы слышали все, а на площадях обычно очень шумно.

Оставив разинувшего рот священнослужителя гадать, что же именно он задумал, Владимир стремительно покинул зал.

***

На главной площади Змежда, окружённой плотным кольцом зданий, царило шумное оживление. Многие сотни горожан, подгоняемые стражей, стекались сюда со всех концов города, пробираясь по лабиринту узких, переплетённых между собой улочек.

Гул голосов, отражаясь от стен, усиливался и эхом разносился над крышами, пугая облюбовавших их ворон. Взлетая с пронзительным карканьем, они подолгу кружили над пёстрым сборищем, но вскоре вновь усаживались на прежние места.

Глашатаи с самого утра разносили вести о предстоящем собрании, и теперь, когда солнце достигло зенита, площадь была переполнена. Люди с тревогой и любопытством вглядывались в лица друг друга, пытаясь понять, зачем их позвали сюда в этот день. Те, кто пришёл последними, подпрыгивали, стараясь что-то разглядеть из-за спин стоящих впереди.

У северной границы площади, там, где она вплотную примыкала к стене заново отстроенного детинца, возвышался грубо сколоченный помост из сырых жердей, срубленных накануне в соседней роще. Припорошенный редкими снежинками, что кружились в воздухе с самого рассвета, он на добрую сажень возвышался над обледеневшим серым булыжником, которым было вымощено место сбора людей.

На этом убогом возвышении, подобно стае нахохлившихся снегирей на ветке, застыли фигуры в дорогих меховых плащах и шубах – вся городская Дума Змежда. Особенно выделялся езист в безупречных белых одеждах, стоявший у самого края помоста.

Все они безмолвно взирали на собравшуюся толпу, не шевелясь и не переговариваясь между собой. В их скованных позах и подёрнутых пеленой задумчивости взглядах читалось обречённое смирение.

Внезапно над площадью разнёсся величественный звук горна. Многолюдное сборище тут же притихло, замерев в ожидании. В сопровождении главы городской стражи, тысячников и юного оруженосца, облачённый в бирюзовый княжеский плащ, на помост твёрдой поступью поднялся Владимир. В ярких лучах полуденного солнца его фигура сияла, чётко выделяясь на фоне серой каменной стены.

Сопровождаемый тысячами устремлённых на него взглядов, он, оставив свиту, подошёл к краю примитивной сцены. Остановившись, окинул площадь внимательным взором, словно пытаясь определить, весь ли город собрался.

– Законный наследник Радонского княжества Владимир Изяславович! – разнёсся над головами людей зычный голос глашатая.

Подняв руку, княжич подал знак Никите, и тот, достав из-под плаща свёрнутую в трубочку грамоту, подошёл к езисту. Передав старику документ, он что-то прошептал ему на ухо.

Затравленно оглядевшись, Макарий неловкими движениями принялся разворачивать свиток, но дрожащие руки плохо его слушались. Бумага выскользнула из пальцев и упала под ноги. Виновато посмотрев на тысячника, езист замер. Вздохнув, голова стражи поднял документ и, развернув его, передал священнослужителю.

Владимир, невозмутимо наблюдавший за происходящим, жестом пригласил настоятеля храма Змежда в центр.

Макарий, шаркая ногами и ссутулившись, медленно двинулся в указанном направлении. Путь этот, хоть и короткий, показался ему бесконечным. Он тянул время, словно надеясь отсрочить неминуемое, но ничего такого, что могло бы его спасти от необходимости оглашения написанного в грамоте текста, не происходило. Если Зарог и взирал на него с небес в этот момент, он был равнодушен к переживаниям своего слуги.

Наконец, глубоко вздохнув, с тяжёлым сердцем старик вынужден был начать.

– Мы, боярская Дума и езист Змежда, просим княжича Владимира, законного и единственного наследника государства, покарать посадника…

Голос Макария, удивительно громкий для его возраста, волной разнёсся над площадью и плотно прижатыми друг к другу людьми. Горожане ошеломлённо открывали рты, осознав, зачем их собрали.

Езист просит казнить посадника? В это было невозможно поверить!

Святослав побелел и растерянно оглянулся. Руки его онемели. Он попытался сделать шаг вперёд, подойти к Владимиру, но стоявший рядом Илья молча положил ему руку на плечо и остановил.

Мальчик испуганно поднял на него глаза, ища объяснений, но тысячник, не обращая на него внимания, смотрел прямо перед собой.

Дрожа всем телом, рында снова перевёл взгляд на княжича.

– …просим впредь карать смертною казнью всех, кто будет выступать против княжеской власти в городе Змежде!

Езист закончил чтение, и руки его, сжимавшие грамоту, будто разом лишившись силы, бессильно повисли вдоль облачённого в белое тела.

Все звуки – карканье ворон, голоса горожан, шелест плащей – разом исчезли. Ветер трепал мех на высоких шапках неподвижно стоящих за спинами княжича бояр. Владимир задумчиво поднёс руку к подбородку, будто сказанное Макарием стало для него неожиданностью.

– Ваше прошение весьма серьёзно! – громко изрёк он. – Ответь же, хорошо ли оно обдумано?

– Х-хорошо, – промямлил езист.

– Не мне говори, а им! – княжич указал на замершую толпу. – Держи ответ перед жителями Змежда!

Старик коротко кивнул и, обращаясь к людям, надрывно прокричал:

– Хорошо обдумано! Просим же тебя, княжич, прими его!

Обернувшись, Владимир окинул взглядом знатных мужей города, которые будто сжались под его взглядом и напоминали теперь испуганных воробьёв.

– Уважаемые члены Думы, вы подтверждаете слова езиста? – громко, чтобы слышали все, спросил он.

Бояре наперебой принялись соглашаться, беспорядочно кивая бородатыми головами.

Внимательно следящий за происходящим Святослав ошарашенно переводил взгляд с них на Владимира и обратно, не понимая что здесь происходит.

– Что ж, – задумчиво произнёс княжич, получив ответ. – Наивысшая ценность в нашем государстве – это верность. Князю и Владыке нашему, всевидящему Зарогу! Тому учат нас и история, и религия! Верно ли это, уважаемый Макарий? – добавил он, обращаясь к стоящему рядом старику.

– Верно! – опустив голову, но громко подтвердил тот.

Владимир кивнул, соглашаясь.

– Нет ничего хуже измены! Ибо она противна как людям, так и богу! Неспроста среди прочих на поясе у Зарога висит железный меч, которым он жестоко карает каждого, кто покусился на княжескую власть! Потому я, как законный наследник и праведный заревит, обязан свершить правосудие и поддержать порядок в городе!

Гнетущее предчувствие охватило Святослава. Железный обруч сжал его грудь, мешая дышать.

– Илья, что тут происходит? – подняв голову, прошептал он.

Ответа не последовало.

Мальчик заглядывал в лица стоящих на помосте людей, пытаясь понять хоть что-то, но любой, на кого бы он ни посмотрел, сразу же стыдливо опускал глаза.

Лишь Степан Никифорович не отвернулся. Встретившись взглядом с парнем, он скорбно поднял брови и медленно кивнул, будто подтверждая самые страшные опасения юного оруженосца.

Мурашки побежали по спине рынды. Он попытался вырваться, но Илья лишь крепче сжал пальцы на его плече.

– Милостью своей я обещал не наказывать никого в Змежде! – продолжал Владимир. – Но любой князь в делах своих опирается на два столпа – подданных и веру.

Я не хочу карать Ивана Фёдоровича! Мне жаль каждого из моих людей! Но он – преступник, поправший закон, и потому на него должна пасть праведная кара!

По толпе прокатился невнятный гул.

– Сам бы я простил его! Более того – я прощаю посадника прямо сейчас! Но против прошения Думы всё же пойти не могу! Потому не вижу другого пути, кроме как согласиться с тем, чего совершенно справедливо желают бояре Змежда и святая вера в лице уважаемого езиста Макария!

Княжич обернулся к неподвижно стоящему Никите. Не произнося ни слова, сделал жест ладонью, и тысячник, повинуясь безмолвному приказу, быстрым шагом спустился по грубым ступеням.

Будто во сне Святослав наблюдал, как в сопровождении стражи на помост вывели его папу, держа под руки.

Время для мальчика остановилось. На глазах выступили слёзы. Он не мог пошевелиться, только глядел, как раздетый до одной лишь нижней рубашки отец, закованный в цепи, медленно ступает босыми, сбитыми ногами по обледеневшим жердям.

Увидев сына, Иван Фёдорович попытался задержаться, приблизиться к нему, но суровый сопровождающий грубо толкнул его в спину, не дав остановиться.

Подведя посадника к краю помоста, Никита надавил ему на плечо, заставляя опуститься на колени.

Иван Фёдорович беспомощно оглядел родную для него площадь подслеповатыми после темницы глазами. Губы мужчины дрожали.

– Уважаемый езист, – громко произнёс Владимир, не глядя на замершего у его ног узника. – Вынеси приговор!

Макарий тяжело вздохнул, поднял глаза к небу, словно ища поддержки у Владыки.

– Смерть! – собравшись с силами, старик резко вытолкнул страшное слово изо рта, будто боясь, что оно застрянет в горле.

Толпа ахнула. Ропот прошёл по неровным рядам.

На помост поднялись двое дружинников. Тяжело дыша, они согнулись под тяжестью сырой берёзовой колоды. Добравшись до центра настила, с облегчением бросили свою ношу. Колода с глухим стуком упала на жерди, заставив помост содрогнуться. Утерев пот с низких лбов, солдаты поспешили удалиться.

Тяжёлой поступью по лестнице поднялся широкоплечий детина в алой косоворотке. В его жилистых руках холодно блестел наточенный топор.

Святослав, собрав все силы, бросился вперёд, освободился от цепких пальцев Ильи и, рыдая, бросился к отцу. Но стражники успели перехватить его, заключив в кольцо из крепких рук, и начали оттаскивать яростно вырывающегося мальчика вглубь площадки, к стене детинца.

– Ты обещал! – истошно закричал он, брызжа слюной, обращаясь к Владимиру. – Ты обещал пощадить его! Я поверил тебе!

Княжич с сожалением посмотрел на рынду, захлёбывающегося слезами.

– Не я вынес приговор! – твёрдо произнёс он. – Не вини меня.

– Оставь его! Умоляю! Оставь его!

Никита жестом приказал страже увести Святослава, и дергающегося мальчика, перехватив за пояс, потащили вниз.

– Прости меня… прости… – еле слышно шептал парнишка, задыхаясь от охватившей его паники.

Он изо всех сил пытался не потерять отца из виду.

Парализованного страхом Ивана Фёдоровича подхватили под локти, подтащили к колоде и, схватив за волосы, опустили голову на влажное, холодное дерево.

– Владыка, прими его! – тихо пробормотал Макарий, стеклянными глазами глядя на приговорённого.

Плечистый палач поплевал на ладони, поднял топор и занёс его над головой.

Иван Фёдорович, подняв взгляд, увидел, как над ним, истошно вопя, кружат чёрные птицы.

Задержав дыхание, он закрыл глаза.

Лезвие, сверкнув в лучах солнца, с леденящим сердце свистом обрушилось на его шею.

Палач чертыхнулся.

Удар не удался. Лезвие не перерубило шею до конца, и из неё, рассеченной наполовину, тугой струёй вверх взметнулась яркая кровь. Посадник охнул, содрогнулся всем телом. Его грузное туловище дёрнулось, накренилось набок и со стуком рухнуло на жерди помоста.

Горожане ахнули.

– Клади обратно! – хрипло скомандовал палач.

Стражники ринулись к хрипящему посаднику, быстро подняли его и, по локоть измазавшись в крови, вновь уложили голову на колоду.

Второй удар был точнее.

Отсечённая голова, словно спелое яблоко, упала с плахи и, подпрыгнув, покатилась к ногам палача. Тот, подняв её за волосы, повернулся к толпе и выставил перед собой, будто хвастаясь хорошо выполненной работой.

Дело было сделано.

В окружении свиты Владимир спустился с настила и покинул площадь.