На углу улицы сидел и поигрывал с ветром безутешный старец-Зима.

У прохожих все еще мерзли пальцы, изо рта все еще шел пар, все еще прятали они подбородки в воротники пальто, когда сворачивали за угол и опять налетал ветер; окна по-прежнему зажигались рано, и улица полнилась мыслями о романтическом уюте у вечернего очага; все было так, однако ж трон Зимы пошатнулся, и каждое дуновение несло вести о том, что на озерах или на северных склонах холмов пала еще одна крепость. Старец-Зима уже не чувствовал себя здесь королем, как в ту пору, когда город, разубранный искристой белизной, приветствовал в нем победителя, а он ехал верхом, увенчанный сверкающими сосульками и в сопровождении своей надменной свиты – мятущихся ветров; теперь старец-Зима с легким ветерком сидели на углу улицы, точно старый слепой нищий с голодным псом. И как к нищему старику приближается Смерть и чуткие уши слепца издалека пророчески слышат роковую поступь, так и здесь до слуха Зимы донесся из соседнего сада звук, возвещающий о приходе Весны – шла она по маргариткам. И приблизилась Весна, и поглядела на съежившегося, жалкого старца-Зиму.

– Прочь! – сказала Весна.

– Нечего тебе тут делать, – заявил ей старец-Зима. Однако ж запахнулся в серый истрепанный плащ, и поднялся, и кликнул свой злющий, кусачий ветерок, и по боковой улочке зашагал на север.

За ним по пятам летели обрывки бумаги и клубы пыли – до самых городских ворот. Там старец-Зима обернулся и крикнул Весне:

– Ничего ты не сможешь сделать в этом городе! – и зашагал домой через равнины и моря, слыша, как завывают вокруг древние ветра.

А позади него трещал и ломался лед, и шел ко дну, как корабельные флотилии. По левую и по правую руку Зимы летели стаи морских птиц, а далеко впереди звенел торжествующий трубный клич гусей.

Все выше и выше ростом становился старец-Зима, удаляясь на север; все более царственный вид обретал. Шаг за шагом захватывал он баронские вотчины и графства и вот наконец возвратился в заснеженные, оледенелые земли; волки вышли ему навстречу, а король, снова задрапировавшись в вековые серые тучи, вступил в ворота своей несокрушимой крепости – две древние ледяные створки, раскачивающиеся на ледяных столпах, что никогда не знали солнца.

А город достался Весне. Огляделась Весна по сторонам, прикидывая, что бы такое с ним сделать. Но вот заметила она – бредет по дороге понурый пес, и спела ему Весна, и тот запрыгал и заскакал, как щенок. На следующий день этот пес повстречался и мне – он шествовал важно, задрав нос. И подступила Весна к деревьям, и пошепталась с ними, и запели они древесную песнь – песнь, услышать которую дано только деревьям, – и потихоньку, одна за одной, проклюнулись зеленые почки – точно звезды в сумерках. И вошла Весна в сады, и пробудила ото сна теплую родимую землю. На голых, безотрадных прогалинах выманила она золотистые крокусы, подобные язычкам пламени, а также их пурпурных собратьев – точно тень императора. Обрадовала она неказистые задворки неряшливых домов – тут травинкой-другой, там зеленым листком. И приказала воздуху:

– Радуйся!

И прознала детвора, что в укромных уголках расцвели маргаритки. И петлицы юношей украсились бутоньерками. Труды Весны завершились.