Кажется, в тот же самый вечер, когда Пэдди рассказывал мне о ведьмах, я услышал и о мертвецах. Миссис О’Хоун куда-то вышла; мы остались вдвоем за накрытым к чаю столом, и я спросил, кого еще Пэдди видел ночью в канун Дня Всех Святых.

– Мертвецов, – ответил Пэдди. – В ночь накануне Дня Всех Святых они во множестве выбираются из могил. Только не говорите маме, что я рассказывал вам о них, потому что она считает – мертвецов лучше оставить в покое. Может, она и права, но, с другой стороны, после того, как я съел феникса, я не могу не видеть, как они расхаживают у нас под окнами.

– И они появляются именно в канун Дня Всех Святых? – спросил я.

– Да, тогда их больше всего, – сказал Пэдди. – Наверное, в этот день из могил встают буквально все умершие.

– И что они делают? – поинтересовался я.

– Просто идут, точнее – плывут над землей, – сказал Пэдди.

– Зачем? – снова спросил я, ибо Пэдди всегда долго раскачивается и только потом начинает говорить без всякого понукания с моей стороны; тогда любые наводящие вопросы ему только мешают, хотя, с другой стороны, остановить Пэдди не в силах никакие препятствия.

– Они, похоже, считают, что земля все еще принадлежит им, – сказал он, и я спросил Пэдди, откуда он это знает.

– Я догадался об этом по угрюмо-недовольному виду, с каким они плывут над полями, по тому, как они стучатся в окна домов, – объяснил Пэдди. – Сразу видно, что им хочется пробраться внутрь, и они пробрались бы, если бы в такие ночи, когда эти парни гуляют на свободе, моя мать и другие здравомыслящие люди не закрывали окна и двери накрепко.

– Куда же они направляются? – осведомился я.

– Подальше от своих могил, – объяснил Пэдди. – Они встают на кладбищах и толпами движутся прочь. Мертвецы завидуют тем, кто живет и занимается обычными земными делами, к тому же они считают, что мы всё делаем неправильно – не так, как они сами делали когда-то.

И я задал ему много других вопросов, ибо надеялся, что мой интерес к мелким деталям заставит Пэдди придерживаться фактов и обуздает его воображение.

– Откуда ты это знаешь? – снова спросил я, и Пэдди ответил:

– Я ведь слышу, как они говорят. У них тоненькие, едва слышные голоса – совсем как писк летучей мыши, только они произносят слова, которые хоть и с трудом, но можно разобрать, ибо они по большей части повторяют одно и то же: что земля принадлежит им и что люди, которые сейчас на ней живут, не умеют ничего сделать правильно.

– А что еще они говорят? – поинтересовался я.

– Довольно часто мертвецы говорят о вещах, в которых я не разбираюсь, – сказал Пэдди, – да и никто не разберется. О старой политике, о вещах, которые давно не имеют никакого значения, или повторяют имена людей, о которых никто никогда не слышал, но чаще всего они злословят о живых, захвативших, как они считают, их дома. Им не по нутру любые перемены, и, если где-то оторвалась петля, если разболталась и стучит на ветру дранка на крыше, они спешат указать на это как на пример того, как скверно мы ведем наши дела. Вот какие они – эти мертвецы: дрейфуют по ветру, бормочут о давно забытых политических новостях да беспрестанно ворчат по поводу того, как все делается в наши дни.

Но мне хотелось вытянуть из Пэдди что-нибудь более определенное.

– Можешь ты припомнить, – сказал я, – что конкретно говорил тот или иной мертвец?

– Да ни один из них не сказал ничего толкового, – повторил Пэдди. – Все та же старая политика и прочие бессмысленные вещи.

– А как они выглядят? – спросил я.

– Их была целая орава, и все они были белыми или, скорее, белесыми, если хотите знать точно. В прошлый канун Дня Всех Святых они двигались от кладбища в нашу сторону, и мама поскорее заперла окно и задернула занавеску, но я все равно смотрел в щелку.

– Значит, миссис О’Хоун тоже может их видеть? – уточнил я.

– Нет, она никого не видит, – сказал Пэдди, – но она все равно знает, когда мертвецы близко. Не спрашивайте меня как, может быть, просто чувствует… Именно поэтому она заперла окно и закрыла занавески, но я все равно выглянул в щелку между ними и увидел, что мертвецы – как я уже говорил – плотной светло-серой толпой движутся в нашу сторону, и у всех них был очень скорбный вид, ибо поля, через которые они шли, им больше не принадлежали. И голоса у них тоже были скорбными и печальными.

– И ты так-таки не можешь припомнить ничего, о чем они говорили? – повторил я.

– Не могу, – ответил Пэдди. – Разве я не сказал вам, что в их речах не было никакого смысла?

– Интересно, находят ли они какой-то смысл в наших разговорах, – сказал я.

На этот раз мне посчастливилось услышать от Пэдди нечто конкретное, если, конечно, это действительно был факт, а не вымысел; увы, подтвердить или опровергнуть его вряд ли возможно.

– Именно об этом они и говорили, – сказал Пэдди. – Они утверждают: в том, что говорим мы, нет ни капли смысла – как и в наших поступках, кстати. Вот о чем говорили мертвецы.

– А что они говорили о нас? – поинтересовался я.

– Все то же самое, только хуже, – был ответ.

– Что – «то же самое»? – уточнил я.

– То же самое, что мы обычно говорим о прошедших веках, – пояснил Пэдди. – Вы наверняка слышали, что некоторые высмеивают «викторианцев», как они их называют, – какими они были нелепыми и какими невежественными были люди в прежние времена, какими смешными словами пользовались… В общем, мертвецы говорили что-то в этом роде, только еще больше. Некоторые вещи я и вовсе не осмелюсь повторить вашей милости.

– И они говорили все это про нас?

– Да, и да поможет нам Бог.

– Расскажи-ка мне еще что-нибудь о мертвецах, – попросил я.

И Пэдди рассказал, чтó он видел той странной ночью в канун Дня Всех Святых, когда все ведьмы уже пролетели, а тьма еще больше сгустилась.

– Мертвецы явились со старого кладбища в Баллахадринане, – сказал Пэдди, – с того самого, которое виднеется вон там, за деревьями. Они шли сплошной серой массой; я видел, как они скользнули над полем и спустились вниз к ручью, потому что так им удобнее перемещаться.

– Почему? – спросил я.

– Должно быть, им помогает течение, – объяснил Пэдди. – Мертвецы ведь не ходят, как мы, а движутся по воле ветра, к тому же они совсем легкие и не имеют определенной цели; поток же, напротив, течет в определенном направлении и обладает собственной скоростью; быть может, именно поэтому мертвецам проще двигаться вместе с ним. И внизу у ручья они встретили других, что явились с кладбища в Боррисе[6], которое находится на холме на противоположной стороне ручья, и пошли дальше вместе. Я сам видел, как они сошлись внизу, в лощине, и даже подумал, неужто они собираются драться? Но драться никто из них не стал; какие бы разногласия ни существовали между жителями Баллахадринана и Борриса раньше, мертвецы, по-видимому, больше не питают друг к другу враждебных чувств; по-настоящему им не нравятся только те, кто захватил их землю и живет в их домах.

И вот все они двигались сюда – двигались в одном направлении, ковыляя, протягивая вперед длинные бледные руки, показывая на нас и шевеля скрюченными пальцами. И я сказал матери: «Мама, они идут!», и она сразу поняла, кого я имею в виду. И тогда она обошла весь дом и проверила все окна, чтобы не осталось ни малейшей щелочки, и затолкала старую газету в щель под дверью, потому что мертвые способны просочиться где угодно. Дверь она тоже заперла на замок, но вовсе не для того, чтобы не впустить мертвецов, ибо они могут проникать только сквозь пустоту; на то, чтобы сладить с вещественной преградой, у них не хватает сил. И после этого мы стали ждать; снаружи сильно похолодало, и пришлось подложить в очаг дров – несколько толстых поленьев, а поверх навалить торфа; так мы сидели у огня всю ночь, попивая чай и дожидаясь крика петухов.

Время от времени моя мать говорила несколько слов о тех умерших людях, которых когда-то знала, но вообще она говорила очень мало, да и я тоже молчал, чтобы ненароком не привлечь внимания мертвецов, потому что никто из нас не знал, как они поступят теперь – вспомнят ли они давнишних знакомых или примут сторону своих мертвых собратьев. Все щели в доме были надежно заткнуты, а по дымоходу мертвецы спуститься не могли, потому что даже дым был плотнее их, дым же поднимался вверх. И все же мы немного боялись, потому что стоит мертвецам пробраться в дом – пусть даже они пробудут в нем всего полчаса и исчезнут вместе с петушиным криком – и они оставят за собой разлитое в воздухе холодное и влажное нечто. А люди говорят, что стоит хоть разок вдохнуть Смерть, и от нее уже не избавишься; и какое-то время спустя придется тебе последовать за ней, так что в конце концов ты окажешься на кладбище с остальными.

В нашем поселке немало домов, и я мог бы назвать вашей милости имена тех, к кому Смерть пришла такой же холодной и сырой ночью. Разумеется, она может явиться к человеку в любой день в течение года, и от этого никак не спастись, но в ночь накануне Дня Всех Святых Смерть ведет за собой сонмища мертвецов. Вот почему мы сидели у огня и почти все время молчали, а если и говорили что-то, то очень негромко, чтобы не напоминать мертвым о своем присутствии. Я никогда не видел, чтобы их было так много. Мертвецы были столь многочисленными, что мама почти разглядела их; впрочем, она в любом случае знала, что они близко. В довершение всего той ночью почти не было ветра, который пронес бы мертвецов мимо; в тихую, безветренную погоду они могли перемещаться лишь благодаря легкому движению воздуха, которое производил водный поток, ибо даже такая малость обладает большей силой, чем есть в мертвецах.

В конце концов я тоже поднялся и, по примеру матери, еще раз обошел на цыпочках весь дом, проверяя, нет ли где-нибудь щели или трещины, через которую мертвецы могли бы проникнуть внутрь, но все лазейки мама надежно заткнула бумагой. Тогда я подбросил в огонь еще несколько поленьев, чтобы густой дым помешал мертвецам пробраться в дом по трубе; увы, занимаясь этим, я, наверное, все-таки нашумел, ибо мертвецы стали льнуть к окну и царапать стекло скрюченными пальцами с длинными когтями; их холодные глаза были неотрывно устремлены на огонь, и я испугался, что они все же сумеют как-то залезть в дом.

«К утру они исчезнут», – сказала мама.

«Да, но что мы будем делать сейчас?» – ответил я, ибо выражение, которое я видел на лицах мертвецов, ясно говорило, что к полуночи все они будут внутри. И хотя мы были уверены, что двери и окна надежно закрыты и все щели плотно заткнуты, мертвецы, похоже, тоже не сомневались в успехе. Я читал это в их глазах, слышал это в тишине и в мертвящем холоде, залегавших вокруг дома, и тут ко мне внезапно пришел страх, что они могут быть правы, а мы ошибаемся.

Я, конечно, не стал говорить матери о том, что боюсь и что ее бумажки могут не задержать мертвецов, ибо она постаралась на совесть, а мне не хотелось отзываться о ее трудах с пренебрежением, однако по мере того, как ночь становилась все глуше, рос и мой страх, что в конце концов они проберутся в дом, если ничего не предпринять. Мертвецы уже окружали дом со всех сторон, и, казалось, толпа вот-вот захлестнет его, как волна, когда мне вдруг пришла в голову идея, как с ними справиться. И я, как мог, растолковал свою мысль матери, стараясь, однако, ничем не показать, что не доверяю ее бумажкам и газетам, а это было непросто.

Вот каким был мой план – план по спасению бедной старой женщины и ее сына от окруживших их старый дом мертвецов; я и сам удивился, когда он пришел мне на ум. В мире не знают подобных планов, потому что миру наплевать на старую женщину, ее сына и их дом, и все же, несмотря ни на что, это был отличный план, с помощью которого я рассчитывал заставить мертвецов отступить. И если бы я был генералом, я обращал бы в бегство армии и захватывал города, и тогда, быть может, мир услышал бы обо мне.

– Но в чем же заключался этот твой план? – спросил я.

– Терпение, ваша милость, я как раз собирался сказать, – ответил Пэдди. – На самом деле мой план был довольно прост… В курятнике на заднем дворе у нас было два старых петуха, и я собирался выскочить из двери черного хода, перебежать двор и разбудить их. Одного петуха могло оказаться недостаточно, но если бы я разбудил обоих, они бы непременно начали кукарекать, мертвые услышали бы их крик и поспешили вернуться в свои могилы. «Это заставит их убраться восвояси», – сказал я матери.

«Ах, Пэдди, – ответила она, – не стоит тебе дышать ночным воздухом!»

«Но разве это не лучше, – возразил я, – чем сидеть до утра в окруженном мертвецами доме?»

«И ты готов встретиться с мертвецами лицом к лицу?» – сказала мама.

«Конечно, – ответил я. – И я готов обратить их в бегство и прогнать одних назад в Баллахадринан, а других – в Боррис».

«Ах, Пэдди, не делай этого!» – сказала она.

«Почему же? – спросил я. – Ведь мертвецы обступают наш дом уже со всех сторон! Что, если они сумеют как-нибудь пролезть внутрь и заполучить нас?»

Но, наверное, чем старше становятся люди, тем большее сочувствие они испытывают к мертвым; как бы там ни было, мама положила руку мне на плечо и не позволила даже подняться.

«Пусть немного погуляют в их единственный свободный вечер», – сказала она.

Так она никуда меня и не пустила, и мы всю ночь просидели у огня, пока холодный рассвет сам не разбудил наших старых петухов.