Однажды зашел у нас в клубе разговор о преступлениях без наказания, и некто по имени Смуэн подытожил все наши истории такими словами:

– Мне известен случай беспримерного убийства, совершенного человеком, оставшимся безнаказанным. Более бесчеловечного преступления и представить себе невозможно, а между тем этот парень даже не предстал перед судом.

– Что же он сделал? – спросил кто-то.

– Он живьем содрал кожу с человека, – сказал Смуэн.

– Невероятно! – воскликнули мы в один голос.

И он поведал нам свою историю.

– Случилось это где-то на Мурманском берегу, – начал Смуэн. – Он снял кожу с живого человека ни за что ни про что. Я услыхал про это из первых уст от одного человека, во время плавания на корабле, в курительной комнате.

– И как же сам-то рассказчик впутался в эту историю? – спросил я.

– Это случилось ночью, в глухом месте; пять человек слышали крики, и все пятеро отказались дать свидетельские показания.

– И отказали в помощи человеку, которому грозила неминуемая смерть?

– Да, и это тоже, – ответил Смуэн.

– Да что же они за люди! – наперебой воскликнули мы.

– То были епископ с женой, – ответил Смуэн, – и охотник с женой и дочерью, которые тоже были охотниками.

– И ни один из них не пришел на помощь?

– Ни один, – сказал Смуэн.

– Непорядочно, – заметил кто-то.

– Действительно, непорядочно, – поддакнул другой.

А остальные промолчали, ожидая продолжения рассказа.

– Человек в курительной комнате на борту русского корабля сказал, что сделал это один из тех чудаков, которые вечно попадают во всякие переделки. Звали его Салкен. На Поморские кресты его привели слухи о том, будто с морских котиков снимают шкуру живьем. Он познакомился с неким Гоунзом, который промышлял котиков, и спросил, правда ли это. Разговор шел в гостинице, после пары стаканчиков виски. Не знаю, что ответил ему Гоунз; мне известно лишь то, что он потом сказал Гоунзу.

Так вот, не знаю, подтвердил Гоунз, будто шкуру с котиков действительно снимают живьем, или нет, но что он точно сказал, так это то, будто мех при этом хорошо сохраняется, а котики, конечно, испытывают боль, но не очень сильную. И вот эти слова, должно быть, сильно заинтриговали Салкена, так крепко засели ему в голову, что ни о чем другом он и думать не мог. Знаете, как бывает с одержимыми какой-то одной идеей. Говорят, он то и дело бормотал себе под нос: «Я должен это проверить».

И что же он делает дальше? Нанимает двух головорезов, настоящих бандитов, которые за полсотни фунтов, что, как говорили, он им отвалил, пойдут на что угодно, и поджидает, покуда Гоунз появится на побережье.

А дальше, говорят, в гостинице за стаканчиком виски он все допытывался у Гоунза, правда ли, что котики не очень сильно страдают, когда с них сдирают шкуру, и повторял, что хочет в этом убедиться. Каким-то образом он выманил Гоунза на берег, чтобы тот ему показал, как легко снимается шкурка таким способом. По дороге Гоунз будто все повторял свой любимый довод: котики, мол, сравнительно холоднокровные животные, потому что обитают во льдах, а оттого им не так больно, когда их обдирают, как было бы нам с вами. Гоунз думал, что для того и идут они на берег, чтобы это проверить, иначе дал бы деру. А про тех двоих Салкен сказал ему, что они живодеры, и это было истинной правдой.

И вот едва они дошли до берега, где было лежбище котиков, Гоунзу заткнули рот и связали; только тут он понял, что за эксперимент готовится. Это было отвратительнейшее преступление. Вокруг расположились котики, будто ожидающие своей участи; но те двое, даже не взглянув на них, раздели Гоунза догола, что уж само по себе жестоко морозной ночью в тех широтах. А потом они принялись сдирать с него кожу.

Через несколько минут Салкен вытащил у него изо рта кляп, и тогда епископ с женой и охотничье семейство услыхали их спор. Они находились слишком далеко, чтобы расслышать слова Салкена, – примерно в полумиле; но Гоунза они слыхали отчетливо и разобрали, чтó он кричал. А кричал он, что для котиков этот способ годится, но для человека убийствен. Однако он не смог переубедить Салкена, и тот велел своим подручным продолжать.

Охотник держался того мнения, что котики находятся в неравном положении с людьми, а это неспортивно; жена с дочерью с ним соглашались – в семейном кругу трудно ждать разнообразия взглядов. Что думали на этот счет епископ и его жена, осталось неизвестным, потому что они не проронили ни слова. Салкен содрал с Гоунза всю кожу, после чего бедняга, конечно, умер.

Едва Смуэн закончил рассказ, разгорелся спор. Одни считали, что Салкена следовало повесить, другие особого законопослушания в этом вопросе не проявили. И как часто бывает в спорах, когда у каждой стороны есть свой резон, мы ни до чего не договорились.