Я неплохо знаю секретаря моего клуба, а потому не преминул выслушать из его уст любопытную историю, которая прежде была достоянием лишь членов нашего попечительского совета.

– Видите того человека? – спросил он меня однажды, указав на входящего в читальный зал мужчину с усталым взглядом.

Тот был высок ростом, атлетически сложен и, пожалуй, чересчур изысканно одет, будто зашел сюда с дипломатического приема, чтобы выкурить отравленную сигарету в компании очаровательной шпионки. Хорошо сшитый фрак, отделанный позументом, подчеркивал широкие плечи; шею облегал завязанный пышным бантом шейный платок. Мужчина производил странное двойственное впечатление: тонкий профиль и импозантность намекали на принадлежность к старинной аристократии, а мускулистость, седина в волосах и усталость, сквозившая во взгляде, говорили скорее о том, что перед нами человек, которому пришлось добывать хлеб в поте лица своего.

Я взглянул на его руки и убедился, что так оно и было: то были натруженные руки работяги – полная противоположность утонченности его черт. И вот он проследовал мимо нас с высоко поднятой головой, будто наше присутствие – мое, одного из старейшин клуба, и мистера Хоскена, секретаря, не имело для него никакого значения. Сказанное мною о его высоко поднятой голове не следует понимать слишком буквально; таково было впечатление, которое он произвел на нас, но, по правде говоря, голова у него была поникшей.

– Да, – сказал я мистеру Хоскену, – вижу. Интересно, кто таков.

– Это любопытная история, – ответил секретарь. – Поистине удивительная. Мы приняли его почетным членом клуба. Была причина, заставившая нас так поступить, и неспроста. Особа с известным именем, странствующая по Европе и достигшая наших пределов, подпадает под Правило Двенадцатое, и мы фактически обязаны были сделать его почетным членом. Хотя тут были свои трудности.

– Кто же он? – спросил я.

– Видите ли, – ответил мистер Хоскен, – этого никто не должен знать, кроме попечительского совета. Мы называем его мистер Мэпп. Но это не настоящее его имя. Нет. В том-то и трудность.

– Так кто же он на самом деле? – настаивал я.

– Так и быть, вам я скажу, – ответил мистер Хоскен, – только вы уж больше никому не говорите, никто не должен этого знать, кроме членов совета.

И, признаюсь, я долго хранил молчание, по крайней мере до тех пор, пока все члены клуба не узнали об этом, а также и вся прислуга и сама история уж всем прискучила и наконец забылась; так что теперь она опять внове.

– Да, тут возникли значительные трудности, – продолжил Хоскен. – К примеру, с епископом. Пришлось спрашивать его позволения. И, должен сказать, он проявил полное понимание. Не стал возражать.

– А почему он должен был возражать? – спросил я.

– Ну как же, вопрос вероисповедания, – ответил секретарь.

– Он не христианин? – спросил я.

– Отнюдь, – ответил секретарь.

– В нашей империи столько разных вероисповеданий, – заметил я, – не вижу причин, почему епископ мог бы возражать…

– Дело в другом, – сказал секретарь. – Он не обычный верующий.

– А кто же тогда?

– Он, конечно, сейчас удалился от дел, и уже довольно давно. И вреда от него никому нет.

– Да кто же он? – спросил я.

– Видите ли, он бог Атлас[33], – ответил секретарь.

– Бог Атлас! – воскликнул я.

– Тише, – шепнул секретарь, – об этом никто не должен знать, кроме попечительского совета.

– Хорошо, – согласился я. – И вы произвели его в почетные члены клуба?

– Да, – ответил секретарь, – приняли почетным членом. В разговоре с епископом мы особо подчеркнули, что даже в уме не держали, чтобы принять его рядовым членом; и епископ нас понял. Мы называем его мистер Мэпп.

Я снова взглянул на этого человека, если слово тут уместно. Он сидел и читал одну из трагедий древнегреческого автора, которую взял с книжной полки. У нас очень недурная подборка античной литературы, разумеется, все только на языке оригинала. Я смотрел на его точеное надменное лицо, которое странным образом не подверглось воздействию лет, прошедших, по видимости, в тяжких трудах.

– Буду чрезвычайно вам признателен, если вы представите меня ему, – сказал я секретарю.

– Конечно, – ответил он. – Но помните: просто мистер Мэпп.

Мы подошли, и он представил его мне под этим именем.

Почетный член бросил на меня быстрый взгляд поверх книги и изящным жестом протянул руку – никогда мне не доводилось пожимать такую крепкую мозолистую руку. Когда секретарь удалился, я без обиняков выпалил:

– Я только что услышал о вас нечто интересное.

– Не уверен, что это действительно интересно, – отозвался Атлас. – Моя история скорее скучна. Не знаю, что может быть любопытного в исполнении бесконечных обязанностей изо дня в день…

– По-моему, это как раз очень интересно, – вставил я.

– Вы ошибаетесь, – сказал Атлас.

– А что же произошло? – спросил я.

– Произошло? – переспросил он.

– Ну да. Почему вы оставили свой пост?

– Слишком большое место в мире заняла наука, – ответил он. – Слишком большое. Никто на моем месте не справился бы в этих условиях. Нельзя сбросить с себя груз ответственности за множество других людей; это просто невозможно. Но когда никто не желает, чтобы ты и впредь нес этот груз, когда никто в целом мире этого не хочет, дело другое. Понимаете, что я имею в виду? Я просто сбросил его с плеч долой и ушел.

– То есть вы сбросили с плеч мир? – переспросил я.

– Да, – ответил он. – Не без колебаний, не без серьезных раздумий. И когда сделал это, должен признаться, был глубоко поражен; в высшей степени поражен – увидев, что произошло.

– А что же произошло?

– Попросту ничего, – ответил он. – Вообще ничего.

– И как вы это объясняете? – спросил я.

– Наука возобладала в мире, – сказал он. – Вот вы, к примеру, тоже ведь не заметили никакой разницы?

Мне не хотелось говорить, будто я ничего не заметил. Когда низверженный монарх или диктатор спрашивает, заметил ли ты, что изменилось после его падения, не так-то легко мгновенно выпалить, что, мол, нет, ничего не заметил. То же самое с богом.

– Я читал, что случилось землетрясение, даже два, – протянул я.

– Очень может быть, – сказал он. Мне показалось, что он воспринял мой ответ с некоторым облегчением.

– Вам, должно быть, грустно, – предположил я, – столько времени вы держали мир на своих плечах…

– Мне было очень холодно, – сказал он.

– Холодно? – пробормотал я.

– Вот тут, на шее, у меня как раз располагался Южный полюс, – сказал Атлас. – И руки всегда были мокрыми.

О руках-то я и не подумал.

– Руки? – повторил я.

– Да, они держали два океана, – пояснил Атлас.

Он умолк. Чтобы продолжить разговор, я сказал первое, что пришло в голову. Реплика моя прервала молчание. Перед моим мысленным взором встали картины, которые я когда-то видел.

– Должно быть, колени у вас очень уставали, – сказал я.

– Колени? – удивился он, пройдясь ладонью по правому колену. – Да нет, не особенно.

– А во что вы опирались коленями? – спросил я.

– Да ни во что, – ответил он. – Особо ни во что.

Он сложил вместе кончики пальцев и задумчиво посмотрел прямо перед собой.

– Да, я просто поднялся и сбросил его с плеч долой, – сказал он.

– Да, понимаю, – кивнул я.

В моих словах не было ничего примечательного, но, видно, что-то в моем тоне заставило его резко обернуться ко мне.

– Скажите честно, – задал он вопрос. – Только честно. На ваш взгляд, я поступил правильно?

– Честно?

– Да, скажите, что вы думаете, – повторил Атлас. – Будьте так добры. Сделайте одолжение.

– Если честно, – ответил я, – мне не очень-то нравится, как обстоят дела в мире. Совсем не нравится. И я не согласен с тем, будто ваш поступок ничего не изменил. Откровенно говоря, я считаю, что вам следует вернуться к своим обязанностям.

Он вздохнул, будто соглашаясь с моим ответом, хотя его слова противоречили тому, что я сказал.

– Слишком для этого много в мире науки.

– Это его, мира, проблемы, – возразил я. – А ваше дело – восстановить порядок.

Он опять вздохнул, и во взгляде его было столько тоски, что я испугался – мне показалось, что я только еще больше расстроил его. Я встал, поклонился и ушел, а поскольку он раньше был богом, то, уходя, я пятился и лицо мое было обращено к нему.

Больше я никогда не встречал его в клубе; а поскольку вскоре он покинул Лондон, я так и не узнал, как он решил поступить.