Когда я навестил сэра Джефкота Инлея в его особняке, он уже шел на поправку. Болезнь, по счастью, оказалась непродолжительной, хотя и тяжкой, и прелюбопытной, если, конечно, такой эпитет применим к недугу, который сразил и вывел из строя человека столь выдающегося, занятого важнейшей работой. Однако ж хоть слово «прелюбопытный» здесь не совсем уместно, эта болезнь заинтересовала бы ученого, исследующего необычные патологии, ведь перед нами один из тех редких случаев, когда недомогание было вызвано сном.

Нет причин предполагать, что это сон явился следствием лихорадочного состояния, а не наоборот. На сей счет сэр Джефкот высказался совершенно однозначно: он лег спать абсолютно здоровым, и ему приснился сон, обернувшийся для него тяжким потрясением, от которого он оправился не раньше чем через две недели. Сон был на диво ярким, и сэр Джефкот, конечно же, даже не подозревал, что спит.

Ему казалось, будто он еще не ложился, а почему в спальне его горит свет, он даже не задумывался. На прикроватной тумбочке он заметил телеграмму, но не стал задаваться вопросом, как она туда попала, – наверное, кто-то принес ее туда еще до того, как сэр Джефкот пошел спать, и с тех пор она так там и лежит. Он вскрыл телеграмму: внизу обнаружились три подписи – секретаря Управления текущих дел, главы Скотленд-Ярда и Уильяма, епископа Бильчестерского. В телеграмме со всей определенностью говорилось, что в течение ближайших пяти лет в стране не будет никакой преступности.

Текст, сформулированный куда более четко и внятно, нежели обыкновенно в телеграммах, не оставлял места недопониманию. Но, хотя сэр Джефкот понял телеграмму правильно, весь смысл происходящего и всю серьезность последствий, угрожающих ему самому, он осознал далеко не сразу. Если он и не лучший из адвокатов уголовного суда, равных ему найдется немного. Защиту он выстраивает мастерски. И, как бы уж критики ни порицали красочные риторические фигуры, коими он разукрашивал свою защитительную речь, сколь многие убийцы и их родные и близкие вспоминают о нем у своих домашних очагов не иначе как с признательностью!

Те его фразы, на которые обрушиваются критики, которые высмеивал обвинитель и которые сбивали с толку судью, кое-кто до сих пор вспоминает, удовлетворенно посмеиваясь. А теперь вот пришла телеграмма от епископа, из Управления текущих дел и из Скотленд-Ярда, с извещением о том, что преступность приостанавливается на пять лет!

Сэру Джефкоту было пятьдесят пять; на пять лет у него отберут средства к существованию; по истечении этого срока уголовный суд заполонят желторотые юнцы, трудившиеся не покладая рук, так же, как сам он – тридцать пять лет назад; а ему уже исполнится шестьдесят. Он со всей отчетливостью представил себе, сколько ему придется работать в шестьдесят лет, чтобы удержаться на своем месте, и с еще более ужасающей ясностью осознал свое финансовое положение – почти полное отсутствие какого-либо дохода.

Он зарабатывал тридцать тысяч в год, но бережливость облагается в Англии налогом еще более высоким, чем даже алкоголь, а сильнее порицается разве что кокаин, так что отложить на черный день ему ничего не удалось. Что за жуткий сон! И однако ж в мыслях у него слабо затеплилась надежда, точно бледный луч солнца в день, отданный на откуп дождю. Сэр Джефкот кинулся к телефону и набрал номер епископа Бильчестерского.

– Это правда?

В трубке тотчас же послышался звучный голос епископа, раскатисто и выразительно проговаривающий каждый слог:

– Боюсь, что да.

– Я не совсем то имел в виду, – объяснял впоследствии епископ; однако что до долгосрочной отмены преступности, тут ни малейших сомнений не оставалось.

Тогда сэр Джефкот позвонил в Скотленд-Ярд: там ему рассказали, из какого источника получена информация. Исходит она от Церкви, а не от самого епископа; явлена в пророчестве; вот уже неделю как проверяется лучшими умами Скотленд-Ярда и, несомненно, верна. Сэр Джефкот выслушал новости, нимало не удивившись и даже не усомнившись; вот только, поскольку дело напрямую касалось его будущности, он все-таки позвонил в Управление текущих дел, чтобы убедиться наверняка, и получил подтверждение, разрушившее его последние надежды.

Тогда он оставил телефон в покое и вернулся в постель и к своим мрачным размышлениям, тем более живым и ярким, что дело происходило во сне. Он раздумывал о ближайших пяти годах, о том, что у него отнимут средства к жизни и окажется он в том же положении, что и плотник, разом лишившийся всех своих досок. Тщетные надежды проносились в его голове, точно опадающие в лунном свете листья, что неяркими бликами мелькают в лесу, – тщетные надежды на то, что людей все равно будут привлекать к суду – по ложным обвинениям, даже если ничего дурного они не сделали, – а он будет их защищать; но все эти надежды вскоре канули во тьму.

Любой молодой олух способен защитить невиновного; а вот такое красноречие, как у него, его хваткий ум, его блестящий талант – не для тривиальных случаев. Не копать же землю бритвой… Бритва! Слово это ослепительно вспыхнуло в сознании сэра Джефкота. Вот оно – то, что отвратит пять лет нищеты; ему не придется видеть, как увядают надежды его юности; долгий путь к голодной смерти или к богадельне – не для него! Лучше голод, думал сэр Джефкот; но как знать, что сулит ему судьба?

Слишком поздно ему осваивать новую профессию и снова расталкивать толпу на пути к своей нише. Поздно, слишком поздно для всего, кроме бритвы. Только она одна сможет спасти его от снисходительной жалости друзей и от притворного великодушия врагов – эти видения вспыхивали перед внутренним взором сэра Джефкота со сверхъестественной отчетливостью. Быстрая и безболезненная смерть от бритвы – или бесконечно долгое нисхождение к нищете и дальше – к голодной смерти. Кто бы усомнился в выборе? В комнате нашлась бритва старого образца: ею он некогда брился – до того, как появились безопасные бритвы, в ту пору, когда он нарабатывал себе имя, которое возможно создать лишь единожды. Для его целей старое лезвие было все еще достаточно острым.

Сэр Джефкот по-быстрому поправил бритву, затем приставил лезвие к горлу и надавил что есть мочи, напрягая руку: впервые в жизни он собирался преступить закон. Но рука отказывалась ему повиноваться. Тот, кто попытался совершить самоубийство, поскольку преступность исчезла, по-видимому, как ни парадоксально, в этот самый момент об исчезновении преступности позабыл, ведь невозможно предположить, будто главный законник в уголовном суде не знает о том, что самоубийство – это преступление. Сэр Джефкот озадаченно надавил на лезвие сильнее, но рука не двигалась, и бритва выпала из омертвелых пальцев на пол.

Лишившись последнего средства спасения, перед лицом голодной смерти и утраты своего блестящего положения, сэр Джефкот посмотрел на упавшую бритву – и разрыдался. Когда поутру вошли к нему в спальню, он все еще плакал.