В тот день на закате Томми Даффин покинул Долинную ферму: он потихоньку выскользнул из дома и неспешно, нога за ногу, зашагал прочь – и ускорил шаг только тогда, когда его уже не могли видеть из окон. Он шел быстро, крадучись, избегая дорог и открытых пространств, держась в тени изгородей и деревьев, словно лис на опушке леса; но всякий раз, как попадался кому-либо на глаза, переходил на беззаботную, вразвалочку, походку, словно он был одним из тех праздных прохожих, которые ни у кого никаких подозрений не вызывают; а как только оказывался за пределами видимости, снова с хищной сосредоточенностью устремлялся вперед. Так миновал он окраины деревни, где так часто хаживал незамеченным. Но сегодня некое подспудное чутье, которое он разделял с диким зверьем, некая мудрость, присущая созданиям, живущим вдали от людей, подсказывали ему опять и опять, что кто-то идет за ним по пятам. Томми остановился и огляделся: позади не шелохнулось ни травинки, но ему по-прежнему чудилось, что за ним следят. Томми пошел дальше, а затем остановился и резко обернулся. Опять никого. И все-таки новообретенная мудрость предостерегала его об опасности.

Томми попробовал в третий раз и, так и не обнаружив соглядатая, отмахнулся от предостережения, хотя позабыть о нем не смог, и пошел дальше, и добрался до холма Уолд, и зашагал вверх, и вот уже повсюду вокруг расстилается дикий склон, заросший шиповником, терновником и высокими травами; и все дикие розы словно бы приветствуют дорогого гостя. Томми уселся под невысокий шиповниковый куст, заслоняющий его от окон Уолдинга, и, сперва обернувшись в сторону особнячка, скрытого за кущами дикого клематиса, он поднес флейту к губам и выдул одну-единственную призывную ноту. Звонкий зов донесся до особнячка, Лили ахнула, почтенная старушка снова удивилась про себя; викарий услышал и вздохнул; напев проплыл над деревней, приводя мысли в смятение, и унесся прочь, в дальние дали, и поутих до еле слышного отзвука, который лишь будил странные фантазии в умах, даже не подозревавших о том, что какие-то ноты достигли слуха. Лили отставила поднос, что держала в руках, и тотчас же потихоньку вышла. Миссис Эрленд ничего не сказала; она уже какое-то время назад перестала пытаться что-либо предпринять в связи с чудесной музыкой – точно так же, как мы ничего не предпринимаем в связи с метеоритами. Викарий снова вздохнул. Внизу, в деревне, людские мысли в блужданиях своих устремлялись в давнее прошлое, к неведомым обрядам. Девушки тайком ускользнули к холму. Волнующий трепет объял сподвижников Уилли Лэттена, как оно бывает, когда армия впервые слышит заливистый сигнал чужой трубы. Снова зазвучала флейта – и девушки сбежались на зов. Лили устроилась рядом с музыкантом, а остальные расселись полукругом чуть ниже, среди шиповника. Томми негромко заиграл мелодию, подобную перезвону весенних ручьев, сбегающих с невысоких гор, – что-то похожее слышишь разве что во сне или в воображении, когда птицы поют по берегам каким-нибудь дивным утром, – мы таких птиц не видывали и не увидим никогда. Так тихо и смутно звучал мотив, которому, не дыша, дивились девушки, так волшебно и ново, что, когда наигрыш стих, всем показалось, что это был просто сон, который приходит и уходит в миг пробуждения лучезарным утром; и не осталось никаких доказательств того, что флейта в самом деле пела, – ничего, кроме потемневших от изумления зрачков в глазах завороженно внимавших девушек.

Томми снова заиграл: зазвучал напев, подобный пересвисту дроздов в дальних долинах, что рассказывают друг другу какую-нибудь радостную сказку, слишком беспечную и причудливую для людских дел; а долины эти далеки, слишком далеки, чтобы птичьи голоса достигли нашего слуха – так что приходят они к нам лишь через память, где такого рода мелочи хранятся в самой глубине, во прахе наших детских лет. Восторженные слушательницы замерли недвижно, под стать шиповнику и терну, а между тем трое парней, которым велено было подойти снизу, уже зашагали вверх по холму.

И тут Лили их заметила. Она вскочила и громко окликнула Томми. Все остальные девушки поднялись на ноги и возмущенно заозирались, пепеля троих парней взглядами, как если бы обладали толикой могущества Медузы. Но вот поселянки заметили и других – приближающихся со стороны улочки, заросшей клематисом, а потом еще и тех, что подкрадывались слева; и замерли в замешательстве. Пособники Уилли Лэттена сомкнули кольцо, как он и планировал. Томми тоже встал и теперь стоял, безвольно опустив правую руку с флейтой, а Лили, вцепившись в его левую руку, пыталась тащить музыканта за собой. Но Томми застыл как вкопанный, словно бы уйдя в свои мысли, хотя вовсе ни о чем и не думал; по всей видимости, он вообще не сознавал присутствия Лили или кого бы то ни было вокруг: вскинув голову, он замер недвижно, вбирая в сердце некую силу, исходящую от холмов.

Заговорщики подошли уже совсем близко; Лили видела, что не может сдвинуть Томми с места; оставив попытки, она во все глаза глядела на юного флейтиста: понимая, что ничего не успеет сделать, она положилась на свою веру в него – только в этой безоговорочной вере она и черпала надежду. Все прочие девушки словно оцепенели. А парни, которые сперва приближались медленно, крадучись, теперь припустили бегом. Когда же недруги были уже совсем рядом, Томми Даффин снова поднес к губам флейту и заливисто заиграл. При первых же звуках этой музыки на пособников Уилли Лэттена накатило некое совершенно новое для них чувство, и мысли их устремились к источнику этих странных чар и охотно задержались бы там подольше; но храбрецы стряхнули с себя наваждение и подошли еще на шаг-другой. Однако теперь тайна из-за холмов и из глубины древних веков явственно поманила их и заявила о себе; и парни замешкались, полагая, что должны дослушать до конца. Теперь уже весь склон от края и до края звенел и полнился музыкой. Парни озирались по сторонам, словно высматривая, из какой части кольца холмов идет эта скрытая сила. Они по-прежнему ничего не видели и все-таки чувствовали, будто нечто неведомое появилось из глубин сумрака и приближается к ним вместе с нотами флейты. Внезапно они осознали, что тайна холмов и сокровенные чары вечера обрели голос и хотят говорить с ними. Молодые поселяне застыли неподвижно и прислушались. Мысли их унеслись далеко прочь от места тайного сборища и от Томми Даффина и теперь обратились к давним, давним воспоминаниям, пройдя сквозь врата, именуемые обычно забвением, и воскрешая все то, что знали прапрадеды, – старинные истории, кои до поры до времени сохранялись в легендах и наконец одна за одной канули в никуда, покуда могила не поверила, что пожрала их все. Обо всем этом древнем наследии вспоминали простые деревенские парни, стоя там, а повсюду вокруг них смыкался вечер, исполненный глубокого смысла, на который едва намекал прежде. Все словно обратились в камень; все безмолвствовали – и юноши, и девушки, один только Томми Даффин изливал в нотах вдохновение, что потоком струилось сквозь него на пути от неведомого к неведомому. Вот он умолк и в наступившей тишине оборотился лицом к вершине и к непроглядно-черному лесу. А затем заиграл мелодию, что была ему совершенно внове, и зашагал вверх по холму. Все переглянулись, словно спрашивая друг у друга, а надо ли идти за флейтистом; никто не отдавал никаких приказаний, никто не проронил ни слова. Но последовали – все. Да оно и неудивительно; ведь новый мотив, который играл Томми Даффин, был маршем дикой природы. В нем звучали призывные кличи, знакомые перелетным птицам, – так кричат вожаки, стоит перемениться ветру, который понесет их в путь; в нем звенели заливистые ноты, которыми завершается вой, созывающий стаю; то был напев земных труб, которому звонко откликались эльфийские рога. Все приливы и отливы жизни повиновались нотам этой музыки; неудивительно, что и девушки, и парни как один последовали за флейтистом.

Идя по пятам за Томми Даффином, они добрались до темного леса, и, откликаясь на пение флейты, в укромных уголках и лощинках внезапно всколыхнулась магия. Парни, поджидавшие музыканта в лесу, услышали ее приближение: казалось, будто все тайны, схоронившиеся среди вековых деревьев, вдруг пробудились от сна и взывали к ним вслух после такого долгого молчания. Все ближе и ближе подбиралась магия, и вот уже даже папоротник-орляк повсюду вокруг зазвенел отголосками чуда. Сидящие в засаде парни позабыли о своем замысле, позабыли о своих планах у костра; лес полнился голосами древней магии, в них эхом звучали сказания дальних краев, и чудо, и красота, которых ни в одном сказании не найдешь с тех пор, как минуло детство. Когда флейтист прошел мимо, парни поднялись на ноги, постояли немного молча и неподвижно, а затем двинулись следом за ним через лес. Томми и вся его маленькая свита поднялись вверх по склону, переступая через узловатые корни старых буков, перевалили через гребень и спустились вниз под темной сенью сосен: теперь перед ними вздымались лишь одинокие стволы, четко выделяясь на фоне угасающего неба. Так флейтист увел односельчан в долинку под холмом, где на поле высились Старые камни – темные силуэты в смутных вечерних сумерках.

Едва завидев Старые камни Уолдинга, Томми Даффин понял, зачем он сюда пришел, – понял, что древние обряды, некогда свершавшиеся среди этих вековых камней, приманили его сюда через Уолд и через бессчетные века. Тогда Томми заиграл мелодию, за которой не угнаться перу, которую не передать словами, и однако ж она говорила с его спутниками через странные смыслы, словами не выразимые. Теперь время уподобилось ветру, что веет над холмами в ночи, что веет над веками, – резкому печальному ветру, голос которого исполнен мудрости и в словах не нуждается. Ветер словно бы собирался поведать пришлецам некий старинный секрет, так что уже одно только любопытство привело бы их сюда, даже не будь тут иной силы; но благоговейный трепет и святость, кои брали начало в мелодии, благословляли древние темные камни, так что те властно и неодолимо манили к себе, не давая повернуть вспять, а музыка между тем гнала юношей и девушек все вперед и вперед, рассудок же был давным-давно убаюкан ею и крепко уснул. Так под напев флейты все дошли до Старых камней Уолдинга.