Я увел миссис Марлин с болота, решив, что зашла она уже достаточно далеко, и зная, что в тех местах, куда мы забрели, ходить опасно даже молодому мужчине. Такие воды Марлин называл «сумах» или каким-то похожим словом, которое я даже правильно записать затрудняюсь: масса накопленной дождевой воды с каждым годом становилась все тяжелее, пока однажды не прорывалась, хлынув из-под корней всей той растительности, которая скрепляет опору для ног, и затапливала непрочную поверхность, состоящую из мхов и торфа: такие трясины зыблются под ногами человека, «ходенем ходят» – их называют топью, и это самое опасное из всех болот. Эти-то воды и питали речушку, которая текла мимо Марлинова дома; но, поскольку дождя в грозу выпадало больше, нежели уносила речка, масса болота все увеличивалась.

– Надо созвать людей и обыскать торфяник, – заявил я, когда вывел старуху на безопасный серый мох и вереск.

При этих словах она так и зашлась диким хохотом – у меня аж мурашки по спине побежали.

– Обыщите весь мир из конца в конец – там вы его не найдете, – проговорила старуха, отсмеявшись. – Да и не мир на него притязает, но ад. Однако ж и ад его не получит. Он сейчас в садах Тир-нан-Ога, где утренняя заря стекает с веток каплями нетленного света, золотого и вязкого, как мед. Да-да, и вечерняя заря тоже: обе они вместе так и каплют с веток, ведь Время, докучающее нам здесь, на тамошние лучезарные берега не приходит. Старость, уныние, смерть: они присущи здешним полям; ни единой морщинки, ни вздоха, ни седого волоса не встретишь в Тир-нан-Оге.

– Марлина надо искать – мы не можем его бросить, – настаивал я. Ведь долг велел сделать все, что только в человеческих силах, даже если поиски и кажутся безнадежными; и мне не хотелось, чтобы миссис Марлин меня отговорила, – а я боялся, что так оно того гляди и случится.

– Проищите хоть целую вечность – вы его не найдете, – промолвила она. – А вот я с ним увижусь еще не единожды.

– Где же? – спросил я.

– Да где ж, как не в доме его матери; где ж, как не среди вереска, знакомого ему с детства, и на мхах у мочажин, где он играл когда-то? Куда ж еще пойдет он, когда вернется из Тир-нан-Ога и болотные огни прилетят из тьмы на крыльях бури и станут танцевать над болотом?

– А как же он сюда доберется? – спросил я.

– Верхом на западном ветре, – объяснила она.

– Мы должны отыскать его, – упрямо твердил я, хотя настаивать на своем становилось все труднее с каждой минутой.

– Ищите себе на здоровье, – откликнулась она и снова зашлась диким хохотом: его звонкие раскаты разнеслись далеко над болотом, вспугнув кроншнепов.

– Ну а как же он добрался до Тир-нан-Ога? – спросил я.

Ведь если и был хоть малейший шанс отыскать Марлина, действовать следовало немедленно, не откладывая, а старуха упорно отказывалась понимать всю серьезность происходящего. Я говорил с нею тем более резко, что боялся: я того гляди ей поверю и вообще ничего делать не стану. А делать что-то надо!

– Он, надо думать, шел себе через болото, пока не добрался до моря, – объяснила миссис Марлин. – Дорога-то – вот она, ему ль не знать?

– А потом? – не сдавался я.

– Так ведь у берега ждала ладья, покачиваясь на волнах, – заявила старуха, – а на веслах сидели восемь королев: королев, которые отвратились от Рая, однако ж и от адовых мук ускользнули. Ад не заполучил их души, а земле не достался их прах.

– А откуда Марлин знал, что его там ждут? – спросил я.

– Откуда знал? Так от меня, от кого ж еще-то, – заявила она.

Но понятнее не стало. Тогда старуха устремила взгляд куда-то вдаль, за торфяник, и продолжила:

– «Меня заберет ад, мать, если я тут останусь», – сказал он. И поняла я, что он твердо настроен уйти из мира, и пообещала помочь ему; ведь он знал дорогу через болото к берегу, а вот на море отродясь не бывал. И вышла я грозовой ночью к болоту, когда ветер дул с запада и все жители Тир-нан-Ога носились на крыльях бури, и от самой кромки воды, где они сверкали да взблескивали и любовались своей языческой красой, я воззвала к ним: «О Древний народ, есть один человек, коему хотелось бы приобщиться к вашей вековечной славе; но его требует к себе ад, потому что он обратил лик свой к западу. Куда ему идти, чтоб отыскать вас?»

И в шуме грозы послышались тоненькие голоса – пронзительнее бекасиного крика и нежнее песни малиновки – откликнулись те, чьи голоса некогда звенели по всей Ирландии от холма к холму; и сказали они: «К морю, к морю!»

«А куда дальше, о древний и славный народ?» – спросила я.

«Чего ты хочешь от нас?» – отозвались они.

А я подманила их поближе, ибо обладаю такой властью, и сказала им: «Данной мне властью прошу вашей помощи – переправьте его через море». А они мне: «Когда он придет?»

А я им: «На днях», – нам же только такое время о будущем и ведомо, и ничего больше нам знать не дано, покуда будущее не исчислят и не разметят как надо.

И принялись они повторять друг другу тихими голосами: «На днях», пока отзвук не угас вдали. Там, на болоте, я заключила с ними договор, поклявшись турфом и вереском, а они поклялись яблоневым цветом и сумерками. Ведь великая опасность угрожала болоту, а я поклялась охранить его, а они поклялись переправить Томми через море и привезти его в Тир-нан-Ог. Так сказали духи: восемь прекрасных златовласых дев, кои в древности были королевами Ирландии, переправят его через море и дождутся его там, где болото подступает к берегу, в день, мною названный. Томми их сразу узнает – даже если закрыть глаза на красоту их и на золотые короны – по отблескам света, мерцающим на бортах ладьи; ведь ладья-то вырезана из коры тех самых берез, что растут в Тир-нан-Оге, и сумерки, озаряющие их в Стране Вечной Молодости, не угаснут и здесь. Ночь ли в мире, или полдень, или утро, но эта березовая кора будет сиять и лучиться сумеречным заревом Тир-нан-Ога.

Я попытался вообразить себе ладью, одетую мерцающим сумеречным светом, когда над землей сияет полдень и яркие блики солнца играют на воде; или еще более дивную картину – как переливается и лучится березовая кора в мягких отсветах вечерней зари, когда повсюду вокруг царит ночь. Но эти мысли лишь отвлекли меня от моей цели, а именно: созвать людей и обшарить вереск в поисках Марлина. Я, можно сказать, разрывался надвое: одна часть моего сознания охотно прислушивалась к тому, что миссис Марлин рассказывала про Тир-нан-Ог, о котором я уже столько узнал от ее сына; а другая, более рациональная часть внушала мне, что нужно организовать поиски пропавшего, неважно, есть надежда его найти или нет. И чем более бесполезной казалась мне эта затея, тем более упорно я за нее цеплялся, страшась, что миссис Марлин отвлечет меня от нее, заставит вовсе о ней позабыть – и я не исполню своего долга.

– Марлина надо искать, – твердил я.

– Да ищите, ищите себе на здоровье, – милостиво согласилась она, словно поиски были каким-то обыденным ритуалом, бездумной данью традиции. Думается, она поняла по моему голосу, что и у меня душа к этому делу не лежит. – Они меня разве подведут? – проговорила она. – Да ни за что на свете!

И по ее взгляду, устремленному вдаль, на запад, и по блеску в ее глазах я понял, что думает она о тех самых восьми королевах.

Мы дошли до края болота, где глубокие трещины уходили вниз за пределы видимости, как будто непомерная тяжесть болота была слишком велика для его берегов; с высокого откоса я оглядел окрестности дома Марлина – землю, которая всегда казалась мне такой волшебной; землю, над которой старые ивы мрачно нависали зимой, а весной облекались колдовскими чарами; и от того, что я видел, мне хотелось плакать. То, что я видел, слишком хорошо известно – даже и описывать нужды нет: множество маленьких убогих бараков, все – абсолютно одинаковые, отрицающие разницу вкусов у людей: да им и дела нет до людских вкусов, никаких чувств и предпочтений строителя либо владельца они не выражают. Казалось, люди, чуждые каким бы то ни было страстям, соорудили их для мертвецов.

Этих бараков еще и достроить толком не успели, но в некоторых уже жили люди; и уже начались работы по возведению плотины: устанавливали водяное колесо, которое, вращаясь в реке, приведет в действие лязгающий механизм, помещенный в неприглядном, еще не доделанном сарае. Такой дряни в мире полным-полно, и нет нужды ее описывать; в этой истории о ней зашла речь единственно для того, чтобы показать, как все эти сомнительные новшества испакостили место, к которому первым делом устремлялись мои воспоминания всякий раз, как я оказывался вдали от Ирландии, – летели быстрее, чем почтовые голуби домой или пчелы – в улья. И не только разрушили они магию, объявшую всю эту землю, густую, как туманы по осени; они пришли сюда, чтобы пустить под нож болото и изничтожить его подчистую – не так, как это делают торфорезы, снимая незаметный урожай медленно, год за годом, по несколько ярдов в каждом поколении; нет, они выработают его, как шахтеры – слой угля.

К этим-то людям и воззвал я о помощи, окликнув их с высокого торфяного откоса и сообщив, что в вереске заплутал человек. Работники не заставили себя ждать; вскоре их набралось человек тридцать, были там и англичане, и ребята из Клонру.

– Англичан только пусти на болото – и очень скоро нам придется искать не одного бедолагу, а целую сотню, побей меня Бог, – заявил кто-то из местных.

Но, как ни странно, именно англичане и встали во главе отряда, как только мы тронулись, хотя очень быстро они вымокли до нитки.

– Вы, мэм, не беспокойтесь, мы вашего сына всенепременно отыщем, – заверил кто-то из них.

Но она лишь свирепо зыркнула на него и бросила:

– Ты разве знаешь дорогу на край света?

– Да уж небось найдем, если понадобится, мэм, – только и ответил он.

Глаза старухи полыхнули огнем – а в следующий миг она расхохоталась.

– И даже тогда вам до него еще полпути останется!

Мы растянулись цепью где-то на полмили и двинулись в направлении трясин, откуда мы с миссис Марлин только что пришли. А смех ее все звенел над торфяником, словно издеваясь над тремя десятками людей, которые пытаются отыскать ее сына.

Мы возвращались по серому мху, держась друг от друга на расстоянии двадцати пяти ярдов, повсюду вокруг нас цвела пушица – на тонких гибких стеблях покачивались белые пуховые шарики; высоко в небе все лилась и лилась ликующая песня жаворонка. Позади нас звенел хохот миссис Марлин.

– Она от горя умом малость тронулась, – сказал один из работников.

– Боюсь, так и есть, – отозвался я. Я не сумел бы объяснить англичанину, что такое миссис Марлин.

– Да найдем мы его, сэр, непременно найдем, – заверил он.

Но он видел только, что вереск недостаточно высок, чтобы на расстоянии двенадцати ярдов не разглядеть лежащего на земле; он знать не знал, как глубоко ирландское болото.

– Только не наступайте на яркий мох, – предостерег я.

Мы шли все дальше, пока смех миссис Марлин не угас в отдалении; теперь тишину нарушали только крики кроншнепов.

Когда я снова вышел к пустоши, состоящей из воды и мха, где по болоту при каждом шаге пробегала волнообразная дрожь, людская цепь с обеих сторон подступила к краям этой топи: всех туда так и тянуло, хотя слова были излишни; все мы молча смотрели на воду и на яркие мхи. Тогда-то я и понял, что, приведя тридцать человек сюда через торфяник, я исполнил положенный долг, не имевший ровным счетом никакого смысла.

Мы повернули назад, причем каждый выбрал немного иное направление, нежели по дороге сюда, – чтобы охватить бóльшую площадь на обратном пути; но только пропавшего уже никто не искал. Я понимал, что на розыски все махнули рукой, но ни слова никому не сказал – мысли мои были в Тир-нан-Оге.