В необъятном безмолвии, пронизанном лунным светом, я покатил домой, размышляя по дороге о таких вещах, что не дают мне покоя и по сей день. Трудно подобрать им название – я ведь не поэт, не художник и не музыкант, но всего лишь праздный бездельник, набрасывающий мемуары, поэзии не вовсе лишенные, – только потому, что это воспоминания юности, а вовсе не благодаря каким-то моим талантам; и на бумаге этой я хотел бы увековечить все то, с чем имеют дело художники, музыканты и поэты – особенно музыканты, сдается мне, ведь словами всего этого не передашь. Но если вкратце, я гадал про себя: неужто весь этот небесный купол, по всей видимости только что омытый жидким золотом, и луна с ее горами, и темные холмы Земли, и благоговейный трепет и тайна, разлитые между ними, – неужто они настоящие и осязаемые, как подсказывали мне чувства, или истина ходит только теми путями, что доступны разуму? Что ж, я так никогда этого для себя и не решил, да и сейчас решить не могу. Я стану записывать факты; уж с ними-то никаких проблем нет. Когда мы добрались до сторожки у ворот, там снаружи ждали двое с винтовками за плечами; еще до того, как они заговорили, я сразу понял, в чем дело: мне предоставили полицейскую охрану. Я всегда знал: один из лучших способов оценить, насколько в стране уважают закон, – это посмотреть, каким оружием снабжены блюстители закона: в Англии это небольшие полицейские дубинки, во Франции – палаши, во многих странах – револьверы, а в России полиция привыкла использовать пушки.

– Нас прислали вас защищать, сэр, – объяснил один.

– Вижу, сержант, – кивнул я. – А что, если преступники проникнут через другие ворота?

– А мы там еще двоих поставили, сэр, – ответствовал он.

– А если через стену перелезут?

– Один полицейский дежурит в доме, – сообщил он. – И раз в несколько часов мы патрулируем имение.

– Доброй ночи, – промолвил я. И мы покатили дальше, к дому.

Понятное дело, это майор Уэйнрайт расстарался; меня-то идея полицейской охраны совершенно не порадовала. Я понимал, что толку в ней чуть; а что еще хуже, я стал соблазнительной мишенью – теперь, с вероятностью, меня захотели бы подстрелить даже те, кому до сих пор это и в голову бы не пришло.

Райан о присутствии полиции предпочитал не заговаривать, так что я остался наедине с собственными мыслями. И подумал я вот о чем: теперь, когда меня так и толкают навстречу неприятностям, мне, вероятно, понадобится защита, которой обладал мой отец и которая спасла ему жизнь; так что мне обязательно надо отыскать дверцу потайного хода самому, ведь отец ни за что не напишет о ней в письме, которое, чего доброго, прочтут те самые люди, которые и послали четверку головорезов в Хай-Гаут.

О полиции я услышал снова уже от дворецкого. Двоих предполагалось устроить на ночь в старой сторожке у ворот, через которые я въехал; еще двое приютятся в сторожке поменьше – у ворот, которыми мы почти никогда не пользовались; и одного уложили в самом доме. Я по-быстрому поужинал, затем пошел в библиотеку и до самой ночи занимался тем, что изучал каждый квадратный дюйм рамы зеркала с методичной дотошностью, которая, я был уверен, рано или поздно позволит открыть любой секрет или даже формулу в математике или в естественных науках. Прежде я рассматривал наиболее вероятные места: края орнаментов, за которые удобно ухватиться рукой; выступы, на которые можно надавить большим пальцем, отваливающиеся фрагменты старой резьбы и даже трещины, в которые удалось бы вставить лезвие ножа словно ключ; я искал в течение трех четвертей часа, пока занудность этого занятия не возобладала над любопытством. Но теперь мной двигал более веский побудительный мотив, нежели праздное любопытство, и я исследовал каждый кусочек рамы так же тщательно, как по ней прошелся мастер-позолотчик много лет назад. Я пропустил только те части, до которых отцу не удалось бы дотянуться легко и быстро, ведь он исчез мгновенно и беззвучно, словно канул в туман. Он будто бы сквозь стену прошел. На самом деле эти слова и оказались ключом к разгадке, ведь отец именно что просто-напросто шагнул в никуда – не отодвигая задвижек, не отпирая потайных замков; но минуло много часов, прежде чем в голове моей всплыла эта фраза, и прошло немало времени, прежде чем она направила меня на путь истинный. Но наконец я попытался подойти по прямой вплотную к зеркалу: по-видимому, именно так мой отец и скрылся – молча, в полной тишине. Я просто проверял, какая часть зеркала при таком подходе окажется у меня под рукой – ведь я всю ночь пытался нащупать какой-нибудь механизм, открывающий дверцу. Я повторял свою попытку снова и снова, полагая, что секрет потайного коридора мне и впрямь понадобится, причем очень скоро. Рассвело; сквозь щели в ставнях пробились лучи зари, а я так и не сдвинулся с мертвой точки. Я отдернул шторы и погасил лампы; когда же посветлело еще больше, я увидел перед собою несколько иную картину, нежели та, которую я изучал всю ночь напролет. Мне казалось, я уже все перепробовал; но теперь в резьбе проступили разнообразные мелкие детали, и я снова опробовал их все. И тут в более ярком свете, пока я снова и снова подходил к зеркалу, проверяя, какой фрагмент рамы ляжет мне в руку легко и естественно, я заметил, что небольшой кусочек ковра – несколько дюймов, не более! – по узору отличается от всего прочего. На этот-то элемент орнамента – заостренный, как носок башмака, – я и наступил. Сдается мне, секрет и впрямь был хорошо запрятан: я провозился восемь с половиной часов, пытаясь его разгадать и ни на что другое не отвлекаясь, когда зеркало опустилось прямо передо мною, совершенно бесшумно, вот разве что капля-другая масла брызнула. Механизм сработал четко и аккуратно, но ничего сложного в нем не было: все, что требовалось, – это направиться прямиком к зеркалу, как будто собираешься пройти насквозь, – и так оно и получалось. Левая нога в двух шагах от потайной дверцы должна была опуститься точно на отметину посреди ковра, после чего длина следующих двух шагов определялась расстоянием, оставшимся от отметины до зеркала; и если выверить их правильно, третий шаг приходился точно на железную пластину в форме подошвы башмака, выкрашенную белой краской, которая обнаружилась по другую сторону от зеркала, примерно в футе ниже уровня комнаты. Если наступить на этот белый «след», дверца закрывалась. Вот теперь я понял, как моему отцу удалось беззвучно исчезнуть за несколько секунд до того, как чужаки ворвались в библиотеку.

Я прошел насквозь и наступил на белую самоочевидную отметину; зеркало поднялось и встало на место за моей спиной, а я оказался в темном каменном коридоре. Я ощупал крупные серые камни стен: ну, то есть я на ощупь определил, что это серый известняк, – спичек-то при мне не было. Куда бы ни уводил этот коридор, теперь мне было где спрятаться – и наверняка в его конце нетрудно выбраться наружу, если всегда носить с собой спички; нет смысла засекречивать еще и выход; но без спичек идти в темноте придется очень медленно, я ведь знал, что где-то там есть лестница, ведь библиотека находится на втором этаже, а мой отец вышел из тайного хода во двор. Я осторожно прощупывал ногой каменный пол впереди себя при каждом шаге и наконец дошел до ступеней – до витой лестницы, по которой спустился на первый этаж и уперся в стену. Но на стене легко отыскалась ручка – примерно на той же высоте, что ручка любой двери, и, когда я с силой за нее потянул, она отъехала вправо, и небольшой фрагмент стены чуть провернулся наружу – обозначился узкий проем, ровно такой, чтобы мне протиснуться. Первое, что я сделал, выбравшись наружу, – это закрыл каменную дверцу, а затем, оглядевшись, обнаружил, что стою под увитой плющом стеной, хорошо мне знакомой, и отметил, что основной ствол плюща когда-то давным-давно изогнули так, чтобы отодвинуть подальше от щели над дверцей, и что усики, которые могли бы затянуть дверь, мешая ей открываться, были аккуратно срезаны – похоже, перочинным ножичком, – причем срезаны неровно. Над щелью нависали листья, но не усики, и на расстоянии какого-нибудь ярда разглядеть дверь было уже невозможно. Щели, которые я видел, приглядевшись повнимательнее, были когда-то замазаны известковым раствором – известка, верно, раскрошилась и осыпалась, когда отец бежал, и я взял себе на заметку подмазать раствором в нужных местах до того, как садовник снова придет обрезать плющ. Было еще совсем рано, утро выдалось хмурое и промозглое; и, похоже, снаружи каменная дверь не открывалась. У меня зуб на зуб не попадал, тем более что ночь я провел без сна; я гадал, как бы мне теперь попасть внутрь, когда завидел, что над одной из труб курится дым. Так что я обошел дом кругом и подошел к двери черного хода. Даже там мне пришлось попотеть, чтобы привлечь внимание Мэри – она уже хозяйничала на кухне – и при этом не потревожить полицейского, которого поставили здесь специально для того, чтобы быстро и эффективно воспрепятствовать такого рода попыткам проникнуть в дом. Я изрядно пошумел, прежде чем Мэри наконец вышла, но в конце концов в дом я все-таки попал, не разбудив полицейского.

– Я тут обошел вокруг дома – хотел убедиться, нет ли где чужих, – объяснил я Мэри и ни словом не обмолвился о том, как именно оказался снаружи: сколько бы Мэри ни недоумевала про себя, ничего больше она от меня не узнала.

А я улегся в постель и проспал допоздна. После завтрака я решил потолковать с констеблем.

– Мне не нужна охрана, – заявил я. – В ней нет никакой нужды.

– Еще как есть, сэр, – заверил он. – Мы разыскиваем тех четверых, что приходили за мистером Перидором. Мы знаем, кто они такие. А они пустились в бега: дома их нету.

– А разве они живут не за холмами далеко отсюда? – спросил я.

– Так и есть, сэр, – кивнул он. – В четырех-пяти милях за Гуррагу.

– Тогда зачем бы им приходить сюда? – удивился я.

– Так они ж знают, что мы их ищем, – отвечал полицейский. – А если их схватят, опознать их сможете только вы. Стало быть, проще вас пристрелить, верно, сэр? Прошу прощения за прямоту.

– Да, это бы им здорово облегчило жизнь, – согласился я.

– Вот именно, побей меня Бог, – кивнул он. – Им позарез надобно от вас избавиться. Это они бы правильно поступили. Я имею в виду, с юридической точки зрения, сэр. Вы сами подумайте, как много значит ваше свидетельство против них на суде. Знамо дело, на их месте всякий бы вас пристрелил. Однако ж мы им не дадим.

После этого разговора я никак не мог избавиться от чувства, что констебль, пожалуй, прав. Если задуматься о судебном разбирательстве, станет ясно, что я – главное препятствие для вынесения оправдательного приговора; а эти люди, надо полагать, про суд не забывают, раз уж от полиции скрываются. Я проторчал в библиотеке все утро, упражняясь соизмерять шаги так, чтобы от отметины на ковре переступить точно к самому краю деревянной стенной панели. Три шага со всей очевидностью срабатывали так же, как три ключа, которые порою используют для открывания сейфа; если поставить ногу только на одну или на две точки, механизм не запускался. Мне казалось, в течение дня пятеро полицейских вполне способны патрулировать усадьбу, но как им это удастся после наступления темноты – у меня в голове не укладывалось. Мне становилось все неуютнее. Я попытался успокоить себя напоминанием о том, что, если бы тот человек, которого я впоследствии повстречал в Гуррагу, и впрямь хотел меня убить, он бы не стал говорить ничего такого, что помогло бы мне защититься – например, о том, что надо брать упреждение за фут, ежели с расстояния в сотню ярдов целишься в человека, идущего шагом. Но за этой мыслью вскоре последовала и другая: на тот момент он не знал об опасности, ему угрожающей; кроме того, эти люди обычно стреляют в затылок с расстояния в ярд – за сотню ярдов от цели они, как правило, не разгуливают. Кроме того, он в четверке явно не главный. Но скоро меня отвлекли другие соображения, и первое состояло в том, что я мог бы сам отвезти свой ягдташ с бекасами к миссис Лэнли. Кроме того, если я хочу получить пресловутую справку, освобождающую меня от необходимости возвращаться в Итон, именно сегодня мне следует наведаться к Маккласки. Само собой, первым делом – Клохнакуррер, а Маккласки уже потом. Я сообщил о своих планах констеблю – его, кстати, звали Гейган, – и он сказал, что проводит меня до сторожки, а двое полицейских поедут со мной в двуколке.

Так что после обеда я выехал в двуколке вместе с Райаном, Гейган со своей винтовкой прошел с нами полпути до сторожки, а уже в воротах к нам сзади подсели сержант и еще один полицейский.

Я привез миссис Лэнли своих бекасов. Днем раньше я уже послал ей шесть штук, но я объяснил, что те были мелкими, там и есть-то нечего; а вот теперь я подстрелил целых восемь. Я свято верил, что миссис Лэнли, конечно же, ни на минуту не усомнится: я приехал единственно с этой целью и ни для чего больше. Наедине с Лорой я пробыл недолго, но мы немного прогулялись до ее альпинария, в котором в это время года, понятное дело, почитай, одни только камни и были – по мне, так очень красиво. Мы принялись строить сумасбродные планы – дойти однажды по болоту до того самого места у низкого горизонта, куда при мне так часто взирал Марлин, а потом и еще дальше, до самого моря; а оттуда мы на закате посмотрим вдаль – и, может статься, увидим в небесах отблеск того самого сияния, что струят из-за горизонта цветущие яблони. Для грез юности это ведь не расстояние – на крылах грез куда только не улетишь! – впрочем, посмотреть на отсвет яблоневого цвета в небесах над Атлантикой мы так в итоге и не собрались.

Потолковав про Тир-нан-Ог, мы с Лорой вскорости распрощались, и я отправился к Маккласки: жил он неподалеку от Хай-Гаута. За ним ухаживала его жена – я так понимаю, она переболела оспой много лет назад; миссис Маккласки крикнула мне, чтоб я держался от них подальше, но я взялся рукой в перчатке за створку двери, и открыл ее, и перешагнул через порог, оттуда передал больному привет и уехал восвояси. Я вернулся к себе, и написал доктору, и вложил в конверт записку от сержанта, в которой тот подтверждал, что своими глазами видел, как я входил в дом больного, – тем самым, на мой взгляд, подразумевалось величие закона как такового.

Вечерело; я устроился в библиотеке, оставив дверь открытой, чтобы слышать шаги на лестнице. Я написал отцу – мне хотелось рассказать ему, что я обнаружил секрет потайного хода, а то вдруг он расстраивается, что не может дать мне знать, как действует механизм, или строит какие-нибудь мудреные планы, как бы втайне сообщить мне эти сведения. Я выразился так: «Я тут в библиотеке книги о путешествиях почитываю: вдруг и мне однажды доведется попутешествовать. Я открыл три, а четвертую уже и закрыл». Вышло неуклюже, но сама эта нескладность даст отцу понять, что я пытаюсь до него что-то донести, и он поймет, что именно; но если письмо перехватят чужие, они ничего из него не узнают.

Я поужинал и вернулся в библиотеку, снова оставив дверь на лестничную площадку открытой. Я допоздна засиделся у очага с книгой в руках: после разговора с Гейганом я ощущал себя неуютно, и мне очень не хотелось покидать ту единственную комнату, где я, как мне казалось, был в безопасности. Наконец я решил, что пора бы и на боковую, и все-таки тянул время, позволяя себе задержаться еще чуть-чуть. В доме воцарилась тишина, как если бы само время уснуло; и в этой тишине я услыхал полицейский свисток – причем совсем близко, снаружи. Я понял, что Гейган обнаружил тех, кого поджидал, и что не пройдет и нескольких минут, как из сторожек сюда примчатся сержант и остальные трое. В этот час, заслышав в тишине дома свисток Гейгана, я впервые порадовался, что ко мне приставили полицейскую охрану. Я подождал – и вот на лестнице раздалась тяжелая поступь, даже раньше, чем я ожидал: впереди шел кто-то один, а за ним еще трое. Гейган остался снаружи – и время от времени свистел в свисток. Я слышал, как под его сапогами поскрипывает гравий.

– Гейган снаружи! – крикнул я сквозь открытую дверь на лестницу, ведь это Гейган, а не я, вызвал сержанта и еще троих. – Снаружи перед домом, – добавил я.

И тут вошли те четверо, что приходили за моим отцом. Я остался сидеть: я словно язык проглотил.

– Так уж оно вышло, сэр, что нам ваша помощь потребна, – проговорил главарь.

А мой приятель, имя которого я вам назвать не могу, тот самый человек, который подсказал мне, как стрелять по гусям, добавил:

– Нас выкурили из наших домов, мастер Чар-лиз; мы еле ноги унесли и вот пришли сюда. Мы вот уж два дня, как в овине прячемся: спали в сене, но в дом ни ногой.

– Знамо дело, не хотели обеспокоить вашу честь, – встрял еще один.

– А питались-то вы чем? – спросил я.

– Так ведь Мэри Райан не иначе как благословенный ангел небесный! – отозвался тот, что заговорил последним. Что ж, с едой все понятно. Мэри Райан была нашей горничной.

– А миссис Берк? – полюбопытствовал я. Так звали нашу повариху.

– Добрая душа у старушки, что правда, то правда, – отозвался он. – Господь ее не забудет.

– Вы можете нас спрятать, сэр? – спросил главарь.

– Могу, – кивнул я.

– Ищейки нас засекли, сэр, – сказал мой друг. – Их тут в усадьбе видимо-невидимо.

– Вы поклянетесь не причинять вреда моему отцу? – спросил я.

– А то как же, сэр, поклянемся, со всем нашим удовольствием, – заверил главарь.

Я пристально посмотрел в лицо каждого.

– Да точняк, хоть сейчас поклянемся, – закивали они.

Я развернулся и отошел от них.

– Ради Господа Бога, не делайте этого, – встревожился главарь.

Он понял, что я задумал. В прошлый раз они заставили меня дать клятву на Кресте Животворящем. А теперь настал их черед клясться на кресте. Остальные переминались с ноги на ногу, не говоря ни слова; в ночи не раздавалось ни звука, вот только Гейган снова засвистел в свой свисток снаружи. Я подошел к золоченому ларцу и достал реликварий. Главарь молча, неуверенно сунул руку в карман. Не знаю, собирался ли он припугнуть меня или нет, но я припугнул его раньше – я стремительно развернулся и воздел крест над головой. Мои незваные гости один за другим бухнулись на колени и принесли клятву; один только главарь не стронулся с места.

– Господь свидетель, мы великие грешники, – сказал он, – но те, кто за нами стоит, еще похуже нас, а мы делаем, что нам велят, хочешь не хочешь. Может, нам больше не закажут вашего батюшку, а может, как раз и закажут. Ради Господа Бога, сэр, не заставляйте нас клясться, а то мы ведь не сможем исполнить, чего велено.

– Хотите, чтоб на вас пало проклятье Божие? – возгласил я, воздевая крест над его головой.

И крест победил. Не знаю, сработало бы такое сегодня. Но все это закончилось пятьдесят лет назад, и победил крест. Главарь опустился на колени и поклялся на святой реликвии не чинить вреда моему отцу. И клятву сдержал. Вскорости он исчез, а много лет спустя его нашли торфорезы – под слоем дерна на краю болота. Да, клятву свою он сдержал.

Как только все четверо поклялись, я убрал крест в ларец и рассказал про тайный ход и про ручку на каменной двери в конце коридора. Наружу они могли выбраться в любой момент, когда сами сочтут нужным – убедившись, что полицейские все в доме.

– Благослови вас Господь, мастер Чар-лиз, – сказал тот, с кем я успел познакомиться ближе всех прочих.

Остальные в свой черед принялись благодарить и благословлять меня, и тут я услышал: хлопнула дверь. Это подоспела доблестная Королевская ирландская полиция.

– Ждите здесь, – велел я и отошел к зеркалу.

Я взялся за раму, чтобы чужаки, даже зная про потайную дверцу, не догадались, как именно срабатывает ее механизм. Но я, наверное, не рассчитал шаг и промахнулся на какой-нибудь дюйм: дверь не открылась. А снаружи уже доносился гулкий перестук: так громыхают сапоги по каменным коридорам. Наверное, второй из двух моих шагов к зеркалу оказался длиннее, чем нужно, потому что на отметину посреди ковра я наступил всей своей тяжестью, да и последний шаг отмерил вроде бы верно. Как бы то ни было, я вернулся, сказал несколько незначащих слов четверке незваных гостей, а затем снова подошел к зеркалу. Глухой топот каблуков по камню звучал все ближе. На сей раз, когда рука моя легла на раму, три шага пришлись точно в нужные места, и зеркало опустилось.

– Быстро, – скомандовал я. – Только не наступайте на белую железную пластину. Пусть на нее поставит ногу тот, кто пойдет последним: она закрывает дверцу. Вон там, в форме подковы.

Мои незваные гости все поняли и начали осторожно выходить по одному. Про пластину мне пришлось им рассказать, хочешь не хочешь. В конце концов, единственное, что имело значение, – это три правильно рассчитанных шага по ковру библиотеки.

– Мы бы остались и дали им бой, сэр, – вздохнул главарь, – кабы не винтовки. Винтовки – это нечестно.

В Ирландии всегда считали за обиду, что КИП[16] вооружена винтовками.

– До свидания, сэр, – попрощался он.

На лестнице раздались шаги.

– Быстрее, – шепнул я и кинулся к двери.

Я выскочил из библиотеки как раз навстречу полицейским. Впереди всех шел сержант. Он, собственно, стоял уже на коврике перед дверью. Остановить его можно было только одним способом: я крепко пожал ему руку.

Сержант очень удивился и посмотрел на меня как-то странно.

– Мне показалось, я слышу шаги, – сказал я, указывая на лестницу.

– Нам тут шум почудился, сэр, – ответствовал он, указывая на дверь.

– В библиотеке? – удивился я. – Тут никого нет.

И, понимая, что дольше его не задержу и что он вот-вот войдет внутрь, я добавил:

– Но все-таки обыщите ее на всякий случай.

Я вошел первым, стараясь ступать как можно медленнее, притом что здесь идти-то было всего ничего. Комната оказалась пуста.

– Ну вот, теперь, когда вы здесь все впятером… – сказал я сержанту.

Не помню, как я докончил фразу, но первые слова я произнес как можно громче в конце комнаты рядом с зеркалом; и если четверо головорезов, запертых в каменном коридоре, так и не сообразили, что им делать, в ирландской политике им было не место.

Разумеется, мне следовало сдать их полиции с потрохами. Но тогда, дорогой читатель, эту историю ты бы никогда не прочел. Правительство сделало для меня больше, чем для кого бы то ни было: отрядило мне на защиту пятерых вооруженных полицейских; казалось бы, чего еще желать-то? Но даже этих пятерых оказалось недостаточно. Если бы я выдал злополучную четверку, не прошло бы и недели, как до меня добрались бы другие – так же, как до моего отца.