Я пересек участок между болотом и борином, где ивы клонили к земле свои вековые щелястые стволы – словно в плену ведьминских чар или словно они-то и были той самой порослью в нужном месте, которая передавала людям колдовскую силу, почерпнутую из древних тайн Земли. Я прошел немного вверх по борину и дальше, до Клонру, я ведь велел Райану заехать за мной попозже, а сейчас еще четырех не было. Я отыскал его в самом центре Клонру, в пабе; там же, в конюшне, он поставил двуколку.

– Я к доктору, Райан, – сообщил я.

– Вам нездоровится, сэр? – забеспокоился Райан.

– Мне в четверг возвращаться в Итон, – объяснил я.

– Побей меня Бог, вы для этого совсем плохи, – подтвердил Райан.

– Не знаешь, он у себя? – спросил я.

А поскольку все новости Клонру проходили через этот самый зал, где угнездился Райан, он смог рассказать мне все, что нужно.

– Доктор вернулся с полчаса назад и пробудет еще с час.

Так что я отправился к доктору Рори и застал его дома, как и говорил Райан. Горничная ввела меня в гостиную.

– Славная была охота! – воскликнул доктор, поднимаясь мне навстречу.

– Еще бы! – сказал я.

– Как ваше здоровье? – поинтересовался он.

– Вот об этом я как раз и пришел спросить у вас, – сказал я.

– А в чем дело? – сощурился он.

– Мне в четверг надо в Итон возвращаться, – сказал я.

– Это дело серьезное, – покачал головой доктор, – а тут псовые охоты мало не каждый день, да еще какие! Хотя с той охотой под Клонру ни одна не сравнится.

– Нельзя ли с этим что-нибудь сделать? – спросил я.

– Вы пришли по адресу, – кивнул он.

Я знать не знал, что на это ответить.

– Нет ли у вас, часом, насморка? – озабоченно спросил он. – В это время года подхватить простуду легче легкого, а ведь если ее не пролечить вовремя, могут быть серьезные осложнения.

– Нет, насморка нету, – вздохнул я.

– Ну-с, а не случилось ли вам упасть с лошади на охоте? Многие полагают, будто падение с лошади – это пустяки, дело житейское, но на самом-то деле повредить можно что угодно!

– Нет, и с лошади я не падал, – отозвался я.

Доктор Рори нахмурился и помолчал немного, словно проверяя, не возьму ли я назад свои слова. Затем потянулся за стетоскопом.

– А ну-ка я вас прослушаю, – предложил он.

А надо сказать, в тогдашние времена эти штуковины были ужасно неудобными: сужающиеся раструбы коротеньких слуховых трубок так и впивались в ребра; доктор Рори слушал – и мрачнел на глазах.

– Тут все в порядке, – проговорил он.

– Боюсь, придется-таки мне возвращаться, – ответил я.

– Погодите, – нетерпеливо бросил он, словно мыслитель, которого отвлек какой-то пустяк.

– Заведомо ложную справку я взять не могу, – заявил я: во мне, пусть и с запозданием, проснулась совесть.

– От меня вы заведомо ложной справки и не получите, – заверил доктор Рори.

– Боюсь, я на самом деле абсолютно здоров, – вздохнул я.

– Погодите-ка, – повторил он и добавил: – Абсолютно здоровых людей нет, есть недообследованные. – И, поразмыслив минуту-другую, спросил: – А вы в последнее время прививку делали?

– Нет, – помотал головой я.

– Тогда лучше бы привиться, – посоветовал доктор Рори.

– Почему? – не понял я.

– Потому что Маккласки – арендатор вашего отца; вдруг вам от него что-нибудь да понадобится! Мой долг как врача – предостеречь вас, чтобы вы к нему ни в коем случае не заглядывали, потому что, если заглянете, в Итон вы вернуться не сможете.

– Почему нет? – удивился я.

– Потому что у него оспа, – объяснил доктор. – Вам достаточно будет просто к нему в дом зайти. Вот только, если вы пренебрежете моим советом и все-таки к нему наведаетесь, лучше вам привиться за день-два до того, чтобы ту чертовщину, которая бултыхается в лимфе, малость расшевелить и подготовить к той чертовщине, которую несет в себе оспа.

– А вы не могли бы привить меня прямо сейчас? – спросил я.

– Мог бы, – кивнул доктор Рори.

И мне сделали своевременную прививку.

– И лучше бы вам перчатки надеть, – посоветовал доктор Рори. – Перчатки защищают от любой инфекции, особенно от такой заразы, как оспа.

– Обязательно надену, – заверил я; и доктор проводил меня к выходу.

– Что ж, вам в любом случае пора было прививку сделать, – отметил он уже на пороге. – Вам же скоро семнадцать стукнет.

На следующий день я снова покатил в Лисрону – пострелять еще бекасов, прежде чем они пропадут с красного болота, и проверить, не прилетели ли гуси, как обещал Марлин. Шагая от борина, я заметил миссис Марлин – недалеко отойдя от домика, она озабоченно оглядывала эти диковинные земли, на которых жила: как будто охраняла их от какой-то неведомой угрозы; так мне померещилось на краткий миг, не более, я ведь не знал ничего такого, что могло бы повредить этим скудным запустелым полям. Завидев меня, старуха тотчас же отвернулась от будущего – или что уж там она так тревожно высматривала – и сказала:

– Вы к Томми? Я его сейчас кликну.

Она обернулась и позвала сына пронзительным, резким криком, который, верно, разнесся так же далеко, как голос кроншнепа. Вскоре появился и Марлин: он прошел по болоту, спустился по обрывистому торфяному склону и направился ко мне.

– Мы ведь всего болота в прошлый раз так и не обошли, – сказал я.

– Да всего болота и за неделю не обойдешь, побей меня Бог, – кивнул Марлин.

И мы выступили в путь, держась по ветру, и зашагали в направлении все тех же зеленых холмов, что маячили впереди нас весь предыдущий день.

В тот раз я добыл больше бекасов, нежели накануне; и все это время, с каждым выстрелом, неважно, попадал я или промахивался, я учился – пусть исподволь, незаметно – стрелять по бекасам.

Но я ведь приехал не столько бекасов стрелять, сколько переведаться с серым гусем, этим могучим поднебесным странником; пока мы сидели и подкреплялись на вересковой полянке – я, как всегда, бутербродами, а Марлин – капелькой виски, – я спросил его, велики ли шансы увидеть гусей нынче вечером.

– Да может, и прилетят, побей меня Бог, – отвечал он.

– А твоя матушка что думает? – спросил я.

– Эх, не знает она, побей меня Бог, – вздохнул Марлин.

– А я-то думал, знает, – удивился я.

– Еще как знает – в те дни, когда знает, – объяснил Марлин. – А сегодня вот ни сном ни духом.

Что же это за способность такая у миссис Марлин, задумался я, но спросить не спросил. А если в тот день она и впрямь ничего не знала, что же ее так беспокоило, когда я встретил ее поутру у ручья? Ведь ей и впрямь было тревожно. Сейчас, оглядываясь назад, я знаю не больше, чем тогда, но думается мне, что, верно, какая-то темная тень из будущего пала на нее и на окрестные поля.

По мере того как на болота нисходил вечер, угрызения совести из-за того, что я нашел повод не возвращаться в Итон, постепенно угасали с ярким солнцем, ведь вместе с сумерками на все эти мили вереска пали колдовские чары – чары, которых не передаст никакая картина, изображающая болото, да и слова мои не передадут; и в ту пору я не знал, что же можно уподобить этому призрачному покою, напоенному тускнеющими красками земли и неба; но теперь мне иногда кажется, что я нахожу подходящее сравнение, когда слушаю Девятую симфонию Бетховена; ибо где-то в начале четвертой части разлита тихая красота, безмятежное спокойствие не от мира сего, которое неизменно напоминает мне про тот вечер – пусть и безмерно далекий во времени и пространстве, – благословляющий целые мили вереска, и мха, и воды. Уже и кроншнепы сообщили о себе своими рассеянными над болотом криками и разнесли вести по мерцающим небесным пределам – вести о происходящих событиях, что касаются до кроншнепов, новости, истолковать которые я не мог и которые снова и снова передавали мне некое послание, и я его уже почти понимал – но задумывался и снова терял нить. Солнце село, громадное и величавое, и над пустошью воцарилось благоговейное безмолвие и от горизонта докатилось и до меня; воздух словно застыл в оковах холода, и мне померещились предвестия всего того, о чем мне и знать не надобно. А знала ли о таких вещах миссис Марлин? Если она ведать не ведала о тишине, что порою приходит с закатом – этим незримым перстом, подъятым, чтобы угомонить мир; если она не распознавала намеков в сути и смысле, которыми полнилась тишина, и не понимала ни слова в криках кроншнепов, значит она была самой обыкновенной женщиной; а вот если она знала хоть что-то из вышеперечисленного, значит перед нею лежала открытая книга, по которой она изучила по меньшей мере все то, что я за нею подозревал. Любуясь порою этими закатами и слушая кроншнепов, я частенько удивлялся одному только собственному невежеству, но не ее познаниям: ведь, по-видимому, этот свет и эти голоса рассказали бы так много всего, если бы только некое чувство превыше наших пяти не погрузилось в сон.

В этом необъятном безмолвии мы сквозь вечернее зарево дошагали до дома Марлинов, стены которого словно бы вобрали в себя последние яркие отблески угасающего света, в то время как дым из трубы возносился прямиком в немое небо. Я видел, как старуха не отводя глаз смотрит на багряные разводы над заходящим солнцем в бледно-голубом или зеленоватом небе; мы с Марлином вошли в дом, а мать его даже головы не повернула. Когда чуть позже она вернулась под крышу, мне почудилось, что она того гляди примется пророчествовать, но в конечном итоге она так и не произнесла ни слова, так что я в тишине допил чай и вскоре снова отправился с Марлином обратно на болото, к тому самому месту, где мы собирались устроить засидку на гусей.

– Думаю, доктор мне справку все-таки даст, – обронил я по дороге.

– Знамо дело, даст, куда ж денется, – отозвался Марлин.

В глазах Марлина, выдать такую справку, раз уж она человеку понадобилась, было все равно что напоить его укрепляющим средством; но не мне изобличать наивность Марлина: даже спустя столько лет мои угрызения совести по поводу этой справки не вполне улеглись. Так или иначе, я не стал ему объяснять, что это порочная точка зрения: я был не столько моралистом, сколько самым обычным прогульщиком.

После жарко натопленной комнатушки в лицо мне повеяло прохладой: из сгущающейся тьмы задувал легкий ветерок, исполненный посулов, что здешние земли, по-видимому, всегда раздают тем, кто в такой час покидает стены и кров ради холмов, и небес, и горизонтов. Я было направился прямиком к прежнему месту кормежки, где подстрелил гуся в прошлый раз, но Марлин тотчас же объяснил мне, как я неправ.

– Не туда, мастер Чар-лиз. По ним же там уже стреляли.

– Так, может, другие прилетят? – спросил я.

– У других свои жировки, – объяснил Марлин. – А те, в которых вы стреляли, надо думать, место кормежки сменили.

Так что мы зашли в болото еще дальше. Марлин подыскал для меня засидку: там я и ждал, думая только о гусях – появятся или нет? – пока над землей темнело и небо уподоблялось волшебному драгоценному камню, в который вглядывается ученик чародея, да только ничего не понимает. А пока я ждал, вечерняя тишина словно бы сгущалась и обретала глубину, и вот внезапно в это светозарное недвижное безмолвие вплыл ободок луны – вплыл и засиял, точно лучезарная поступь принцессы фейри, которая выходит в наш мир из своего собственного, обутая в мерцающее серебро. Поднимаясь все выше, луна медленно обретала золотистый оттенок – исполинская сфера, при виде которой у меня перехватывало дыхание: не бледный скиталец по небесным просторам, но громадный шар на краю земли – словно золотой идол на алтаре. Я завороженно глядел на это магическое сияние, напрочь позабыв про гусей. Едва нижний край огромного диска оторвался от горизонта, я повернулся к Марлину, чтобы поделиться обуревающими меня чувствами, но сказал всего-то навсего:

– Марлин, луна-то до чего хороша!

Но нужды в словах и не было: Марлин глаз не сводил с этого безмолвного великолепия, неотрывно вглядываясь в лунный лик. Несколько мгновений он молчал: дивная гостья утихомирила и его так же, как и все сущее. А затем покачал головой и промолвил:

– Не для нас она, мастер Чар-лиз. Не про нашу честь.

– Почему, Марлин? – удивился я.

– Ну, может, что и для вас – но ненадолго, – задумчиво прибавил он. – Да, может статься, что и для вас, мастер Чар-лиз. На год-другой, не больше; вот и всё. Мы ведь здесь все стареем. А она только для молодых – для тех, кто молод вечно. Ей – подсвечивать яблоневый цвет в Стране Вечной Молодости и озарять лица ирландских королей и королев, тех, кто отринул старость и вместе с прочим хламом времени выбросил ее на скалы и дороги мира. Ей – сиять в их глазах и мерцать в их кудрях, мастер Чар-лиз.

И, несмотря на молодость свою и благоговейный трепет при виде луны, я почувствовал, что в золоте, разлитом по воде на мили и мили вокруг, и во всеохватном взгляде самой луны есть нечто такое, что, как говорил Марлин, не про нашу честь.

– Над холмами Тир-нан-Ога луна встает огромная, – продолжал он, – она восходит на западе, а садится здесь, громаднее, чем щит древнейшего из великанов, и куда ярче, нежели видим мы, и полнится музыкой. А музыку эту слышат в Стране Вечной Молодости.

И я каким-то образом прочувствовал, что в луне есть своя музыка – прочувствовал много лет назад, когда мне еще семнадцати не было. И спросил у Марлина:

– Выходит, луна сама творит музыку?

В вечерней тишине Марлин долго глядел на луну; затем снова покачал головой и сказал:

– Не для нас.

В тот раз я не добыл гуся. Луна стояла еще невысоко, когда прилетела стая и прошумела где-то поблизости: я слышал резкие птичьи кличи, но, хотя небо словно бы полнилось светом, в нескольких шагах от нас все тонуло во мраке. Я слышал, как гуси опустились на болото, укрытое густой и черной ночной тьмой; я слышал, как захлопали их крылья: стая пошла на снижение; какое-то время слышал их голоса; затем наступила тишина. Я подумал, что сумею подкрасться к гусям в темноте, и шепнул об этом Марлину. Марлин уверил меня, что это невозможно, но я непременно должен был убедиться сам, на собственном опыте. Я с превеликим трудом пробрался через болото в ночи – а гуси загоготали и улетели.

Благодаря луне мы выбрели из болота и спустя полчаса уже вернулись в дом. Мать Марлина стояла снаружи – черным силуэтом на фоне мерцающей белой стены – и молча смотрела на луну. Марлин подошел к ней, повернулся, проследил ее взгляд; теперь уже оба они безмолвно взирали на луну, а я замер рядом, не говоря ни слова.

– Дивным сиянием озаряет она яблоневый цвет в садах Тир-нан-Ога, – наконец проговорил Марлин.

– Для Ирландии она сияет, – оборвала его мать. – Ни в каких иных землях такого света нету. Даже в Тир-нан-Оге. А когда Ирландия обретет свободу, мы построим города с золочеными шпилями: они станут отражать свет, которому подивится сама луна!

– Все золото городов, все золото, что еще лежит в земле, не сравнится с лучезарным цветением Тир-нан-Ога, когда сады отзываются лунному свету, – упрямо твердил Марлин. – Для Страны Вечной Молодости сияет луна – вот для кого!

– А вот и для Ирландии! – закричала его мать.

Я никогда прежде не видел, чтоб они ссорились, и знать не знал, что тут сказать. А Марлин устремил взгляд вдаль, за болота; о матери он словно позабыл.

– Для Ирландии она светит, – не унималась миссис Марлин. – Ты только глянь на золотые воды! Глянь на холмы под луной! Ты послушай, послушай!

Мимо с уханьем пролетела белая сова.

– Вот! Уж она-то знает, да, знает, – закивала старуха.

Сова крикнула еще раз – уже издалека и исчезла за пределами слышимости. Миссис Марлин резко обернулась к сыну.

– И ты станешь мне тут говорить, будто луна озаряет таким светом какие-то еще земли помимо нашей? – вопросила она.

Но Марлин завороженно глядел вдаль и ее так и не услышал.

– Доброй ночи, Марлин, – попрощался я.

Он не ответил.

– Доброй ночи, миссис Марлин, – промолвил я.

Но старуха все кричала на сына:

– Для Ирландии луна светит, для одной только Ирландии, говорю тебе!

Так я их и оставил.