Еще до ночи Рамон-Алонсо выучил алфавит. Нет, юноша не овладел им за один урок; однако ж, когда маг умолк посреди всех этих чудесных откровений, чтобы дать гостю возможность подкрепиться, Рамон-Алонсо почувствовал, что перед ним уже маячит тропа, уводящая к бескрайним угодьям, расцвеченным мыслями мертвых. И каких только заклятий он не обнаружит в тамошних угодьях, в том числе и формулу получения золота! А маг если и вкушал пищу, то проделывал это втайне. Но Рамон-Алонсо по слову его проследовал в ту самую комнату, где ел и пил накануне вечером, и обнаружил, что там его снова поджидают горячие блюда.

Войдя в комнату, гость услышал негромкий топоток у дальней двери, но никого не увидел. Он отобедал, а затем, побуждаемый юностью, которая неизменно любознательна – до тех пор, пока не решит, что знает все на свете, – он отправился бродить во мраке дома, чтобы отыскать тех, кто накрывает на стол. И чем дальше он углублялся, тем ниже опускались потолки коридоров, так что юноше приходилось пригибать голову, чтобы не удариться о массивные темные балки.

Порою он натыкался во мгле на громадные двери, за которыми обнаруживались парадные покои, тускло освещенные тем небольшим количеством дневного света, которому удавалось просочиться сквозь лесную листву, повсюду плотно прильнувшую к окнам. В покоях расставлены были для высоких гостей гобеленовые кресла; их спинки и подлокотники покрывала прихотливая резьба – картины древней славы и потускневшего великолепия; но паутина, оплетая одно кресло за другим, затянула их все до одного и, широкими драпировками свисая с крыши, обволакивала и одевала фестонами великолепные барельефы, выступающие из стен. В своих поисках Рамон-Алонсо переходил от двери к двери, но кухню так и не нашел. Ничто не нарушало гробовой тишины, кроме его собственных шагов.

Наконец, повернув назад по петляющим коридорам, заслышал юноша, как вдалеке щетка скребет по камню: это служанка, отложив метлу, усердно оттирала пол. Рамон-Алонсо пошел на звук и вскоре отыскал старуху – единственное живое существо, которое удалось ему обнаружить с тех пор, как он расстался с чародеем. Она отмывала какой-то камень в одном из коридоров – некогда он был обагрен кровью. Видно было, что служанка трудится над ним не в первый раз, потому что камень был весь истерт и выщерблен скребком и щеткой и за многие годы в камне образовалось углубление; но кровь впиталась еще глубже – так глубоко, что Рамон-Алонсо спросил старуху, зачем она так старается.

– Здесь пролилась невинная кровь, – объяснила она.

Юноша не стал даже спрашивать, что за история за этим стоит; дом был полон всяких чудес. Вместо того он спросил о том, что его занимало.

– А кто подает на стол?

– Бесенята, – отвечала старуха.

– Бесенята? – удивился Рамон-Алонсо.

– Бесенята, которых он ловит в лесу, – промолвила старуха, поднимая глаза от скребка и щетки.

– И как же он их ловит?

– Мне почем знать? – отозвалась старуха. – Небось, с помощью своих заклинаний. Он говорит, в лесу от бесенят никакого толку нет, вот он их и ловит.

– Неужто в лесу и впрямь водятся бесенята? – удивился Рамон-Алонсо.

– Да их там видимо-невидимо, – отвечала она.

Юноша перевел разговор на тему куда более важную:

– Маг обучает меня одному таинству.

– Но какова цена? – тут же вскинулась старуха. – Какова цена?

– Всего-то навсего половина моего зрения, – успокоил он.

– Увы ясным твоим глазам! – вздохнула она.

– По мне, так это сущий пустяк, – возразил юноша. – Ученье ведь достается не даром!

Но старуха лишь печально посмотрела ему в глаза.

– Когда я постигну это таинство, я смогу сам изучить и другие, – жизнерадостно объявил юноша. – Ну, ты знаешь, на полке у него стоят подписанные склянки с разной пылью, а я тогда смогу прочесть, что это за пыль и зачем она.

Рамон-Алонсо уже собирался было рассказать старухе о многих таинствах, которые ему считай что открылись. Но, едва он заговорил о склянках с пылью, служанка его перебила:

– Про ту комнату мне ничего не ведомо. Он наложил на притолоку заклятье, чтобы я не смогла войти внутрь.

– Но зачем? – удивился юноша, ведь затянутый паутиной кабинет явно нуждался в уборке!

– Так у него же моя тень, она хранится в ларце в той самой комнате.

– Твоя тень! – повторил он; в голосе старухи прозвучало такое неподдельное горе, что юноше сделалось не по себе.

– О да, – подтвердила старуха. – И твоя тоже там окажется, рано или поздно.

– Еще чего, – фыркнул Рамон-Алонсо.

– И свет твоих глаз, – удрученно докончила она.

Но Рамона-Алонсо, который уже изучил алфавит до половины, больше занимали новые чудесные открытия, нежели цена, которую придется за них заплатить; и отмахнулся он от сетований служанки – ведь ему не терпелось опять заняться вещами по-настоящему важными. А она вздохнула и снова принялась оттирать запятнанный кровью камень.

Когда же Рамон возвратился в кабинет, порога которого вовеки не переступала ни одна уборщица, чародей уже ждал его перед книгой, проливающей свет на секреты чтения. И снова юноша корпел над таинством и к вечеру знал алфавит как свои пять пальцев – тот самый алфавит, который еще вчера состоял для него из двадцати шести неразрешимых загадок[5] и служил преградой для нетерпеливых мыслей, а теперь стал для них все равно что открытый путь, уводящий невесть куда. И показалось юноше, когда он наконец познал букву «Z», что вот оно, наипервейшее и главное из таинств, ведь оно дарует возможность ныне живущим услышать мысли мертвых и позволяет ныне живущим в свой черед поговорить с не рожденными еще поколениями. Однако ж он проницательно предугадал: если бы маги делились своей властью направо и налево, миру бы не поздоровилось. Ввечеру природные сумерки, сливаясь с полумраком кабинета, сокрыли все таинства и попрятались секреты чтения; и вместе с этими секретами удалились прочь красоты и триумфы былых времен и затаились в укромных уголках, отведенных для них во тьме веков.

Тогда поклонился Магистр Магии и, широко взмахнув рукою, одновременно распахнул дверь и указал Рамону-Алонсо на выход, и выпустил гостя, и последовал за ним, и запер дверь тем же магическим способом. И снова оказались они в комнате, где ждал накрытый стол, и снова Рамон-Алонсо уселся за него в одиночестве. Вероятно, Магистр Магии не допускал и мысли о том, чтобы предаться такому обыденному занятию, как еда, на глазах у кого бы то ни было – и уж во всяком случае не Рамона-Алонсо! Юноша между тем выразил полное удовлетворение чудесами, ему уже явленными.

– Я лишь отдаю должное потомку твоего деда, – кивнул маг. – И однако ж все искусство чтения, вместе взятое, – ничто в сравнении с охотой на кабана; так некогда уверял меня сей великий философ.

И удалился чародей, оставив гостя наедине с его планами. Но пока Рамон-Алонсо вовсю строил планы получения золота, в мысли его то и дело вторгался совсем другой план, упорно вытесняя первоначальную цель, – план фантастический, сентиментальный, самоотверженный, юношеский план – ни больше ни меньше как отыскать ларец чародея, и открыть его, и достать из него тень служанки, и возвратить ее старой женщине, чтобы тень эта снова затанцевала у ее ног и заскользила по лютикам. Однако ж замысел этот был слишком расплывчат и туманен, чтобы называться планом: ларца-то Рамон-Алонсо еще не видел.

И поднялся юноша от стола, и вышел за дверь, собираясь кликнуть служанку, но, уже стоя в дверях, вспомнил, что не знает ее имени. Так что он отправился к запятнанному кровью камню: служанки там не было, зато стояло ее ведро. Рамон-Алонсо ненадолго задумался, а потом с грохотом пнул ведро: люди ведь всегда страшатся за свою собственность, а у старухи, кроме этого ведра, пожалуй, ничего за душой и не было. Расчет его оправдался: поломойка тут же бегом прибежала на шум.

– Мое ведро! – всплеснула она руками.

– Как мне отыскать твою тень, чтобы вернуть ее тебе? – спросил Рамон-Алонсо.

– Моя тень! – простонала старуха. – Она в ларце.

Слово «ларец» она произнесла так, как будто ларцы вообще не открываются и все, что в ларец положили, останется там навсегда.

– А где же ключ? – осведомился юноша.

– Ключ? – переспросила служанка, явно озадаченная таким вопросом. – Так нет от него никакого ключа.

Сказала она – как отрезала, и Рамон-Алонсо понял: тут он ничего больше не добьется – остается только дожидаться, пока в темноте зловещего дома не подвернется удобный случай. А пока хорошо бы узнать имя старухи. И спросил он служанку, как ее звать.

– Щавель, – ответила она.

– Щавель? – удивился Рамон-Алонсо. – Неужто тебя так назвали крестные? Видать, недолюбливали они твоих родителей!

– Мои крестные, скажешь тоже! – воскликнула служанка. – Бедные невинные души, не так они меня назвали! О нет, крестные мои дали мне имя юное и прекрасное, одно из первых имен Весны. Да только с тех пор много воды утекло; теперь я – Щавель.

– Кто же прозвал тебя Щавель? – спросил Рамон-Алонсо.

– Он, – прошептала старуха.

– Но ведь тебя зовут иначе!

– Он тут хозяин.

– А как твое настоящее имя? – настаивал юноша.

– То было юное имя для юной девушки, – вздохнула она.

– Я буду называть тебя этим именем.

– Да что в нем сейчас проку?

– И все-таки – какое же имя дали тебе крестные? – не отступался юноша.

– Они назвали меня Анемоной, – прошептала служанка.

– Анемона, – пообещал Рамон-Алонсо, – я добуду твою тень.

– Тень моя на самом дне ларца, – простонала старуха.

И разлученная с тенью служанка зашагала прочь от фонаря, который юноша загодя снял с крюка на стене и поставил на полу рядом с ее ведром. А Рамон-Алонсо задумался про себя о том, что бросаться прекраснодушными обещаниями куда проще, нежели разгадывать секреты зловещего дома. И принялся он строить бессчетные планы, и все они, один за другим, оказывались невыполнимы, и юноша снова вынужден был признать, что, хочешь не хочешь, придется дожидаться благоприятного случая. Так, составляя план за планом и тут же их отвергая, он поднялся по древним ступеням из камня и древесных ветвей и возвратился в свою комнату.

А в комнате уже худо-бедно навели порядок. С кровати сняли завесы паутины, а постельное белье расправили и разгладили, насколько возможно, – ведь прогнившие простыни и одеяла слиплись в бесформенный ком. А вот со штор паутину счищать не стали, видимо из опасений, что стоит ее тронуть – и вместе с нею обрушатся и шторы; однако в прорехи тут и там повтыкали мелкие цветочки; крупных и тяжелых эти ветхие лохмотья не выдержали бы.

А еще Рамон-Алонсо обнаружил глиняную миску и кувшин с чистой родниковой водой и понял, что Щавель, которая некогда звалась Анемоной, наполнила его для гостя под прохладной сенью леса. Юноша умылся – так, как оно было принято в конце Золотого века, – а затем, распустив завязки и ослабив пряжки одежды, прилег на истлевающую кровать. Гасить фонарь он не стал, ведь свеча в нем и без того почти догорела – от нее не больше полудюйма осталось. Вместо того юноша завороженно наблюдал за тенями: как танцевали они при каждом порыве сквозняка, как храбро скакали и прыгали, когда фитиль упал в лужицу жира и над нею затрепетал язычок пламени. До чего они грациозны, веселы и свободны! – думал Рамон-Алонсо и вспоминал о несчастной тени Анемоны, запертой в темном ларце.

К немалому его удивлению, очень скоро в лесу защебетали дрозды, и увидел Рамон-Алонсо, что ночь миновала.

В тот день, когда Рамон-Алонсо приступил к занятиям, в голове у него роились новые планы спасения тени, однако ж трудился он весьма усердно, ибо полагал, что куда успешнее сумеет противостоять силе чародея, если овладеет хотя бы одним таинством. Сперва почувствовал он укол совести при мысли о том, что присваивает оружие из арсенала своего противника, но тут же рассудил, что маг обучает его не задаром. И в самом деле, в полутемной комнате стало явственно светлее, чем накануне, и пришло Рамону-Алонсо в голову, что слабое сияние, если это и впрямь оно, возможно, малая толика того света, которая ушла из его собственных глаз: им-то маг и подсвечивает свой кабинет. Однако даже в этом зареве Рамон-Алонсо не видел среди смутных силуэтов на полу, под паутиной, за крокодилами, никакого ларца, в котором могла бы храниться тень. Так что он, не торопя событий, весь день корпел над таинством, и наука шла ему впрок.

После занятий Рамон-Алонсо снова отыскал служанку: она все еще оттирала кровавое пятно с камня.

– Анемона, – промолвил он, – а как мне опознать ларец, в котором спрятана твоя тень?

– Он длинный и узкий, – объяснила старуха.

А затем покачала головой и снова взялась за скребок и щетку: ей не верилось, что юноша и впрямь сумеет отыскать ее тень. Но Рамон-Алонсо лишь отмахнулся от ее отчаяния и ушел строить новые планы, один за другим. На следующий день он пригляделся внимательнее, но даже если в комнате и стало еще чуть светлее, юноша так и не смог обнаружить описанный служанкой ларец среди всяческого хлама, что громоздился вдоль стен, обшитых деревянными панелями: слишком густая мгла по-прежнему заволакивала пол, и слишком много таилось в ней крокодилов.

День за днем усердно занимался Рамон-Алонсо и скоро наловчился читать коротенькие односложные словечки; но продолжал упорно трудиться, дабы постичь таинство до конца, и постепенно прояснялись для него малые чудеса благодаря тому, что говорил маг, или тому, что удавалось узнать от Анемоны. Так, открылось, что пищу готовят на костре в лесу бесенята – мелкие тварюшки двух футов ростом, что прыгают и кувыркаются без устали; и стало понятно, как индийские напевы, кои разливались и трепетали в воздухе над домом мага, получилось приманить из самой Индии. Для нас такое чудо – сущий пустяк, мы ведь можем услышать эти песнопения в Европе в ту самую минуту, как звучат они над рекой Ганг; однако ж в тогдашние времена оно было в диковинку, и мелодии эти перетекали из Индии на протяжении многих лет: все песни, которые услышал Рамон-Алонсо, пели еще в юности те, кто ныне одряхлел и состарился, а не то так мужчины и женщины, давным-давно упокоившиеся в могилах на индийской земле. Рамон-Алонсо убедился, что чародей и впрямь искренне признателен его деду, и все-таки мнилось юноше, что тот обучает его таинству чтения не столько из благодарности, сколько из желания увлечь гостя к новым ученым занятиям, кои обойдутся недешево, и так заманивать его все дальше и дальше, пока не заполучит маг его тень!

Шли дни; теперь, чтобы прочесть односложные слова, юноше хватало лишь беглого взгляда, да и многосложные слова рассматривал он недолго, прежде чем они выдавали все свои секреты; и вот уже Рамон-Алонсо уверился, что ни прошлое, ни мертвые ничего больше от него не таят. В таком настроении ему жадно захотелось припасть к каким-нибудь еще писаниям помимо книги с большими черными буквами, по которой учили его, ведь ему не терпелось начать самому разгадывать новые таинства, однако в доме не нашлось других книг за пределами полутемной комнаты, посвященной магии. Но вот однажды, пока корпел юноша над каким-то мудреным словом из четырех слогов, во входную дверь робко постучали, и вышел маг из сакральной комнаты, и, точно громадная черная тень, гонимая сквозняком вдоль тусклых стен, широким шагом поспешил к порогу. На пороге обнаружился некто Педро, садовник из Башни и Скалистого леса (он подметал листья по осени и подстригал изгороди по весне) с письмом для Рамона-Алонсо от отца. Бормоча извинения и чуть не плача оттого, что побеспокоил хозяина в его доме, он, держась на почтительном расстоянии, с вытянутой руки вручил пергамент магу.