Теперь, когда старая карга открыла недостойную и банальную причину, по которой Магистр Магии бросил ее, беспомощную жертву, на растерзание векам, она больше не сетовала вслух о своей утрате, но, еще раз предупредив юношу о ценах чародея, развернулась и вышла из спальни вместе со своим фонарем, тени не отбрасывая. Рамону-Алонсо уже доводилось слышать и пропускать мимо ушей рассказы о людях, которые оплачивали собственной тенью кое-какие сделки в рамках Великого Искусства, но о ценности тени он никогда прежде не задумывался. Однако теперь юноша понял, что потерять тень и со временем затосковать об утрате, лишиться приветливых слов, какими всякий день мимоходом обмениваешься с себе подобными, и не слышать более ни болтовни о повседневных пустяках, ни дружелюбного оклика по имени; не видеть больше улыбок; водить компанию только с теми, кто тени не отбрасывает, вроде этой несчастной старухи, или с неупокоенными духами и порождениями грез – это, пожалуй, слишком дорогая цена за умение делать золото. Так что, загодя предупрежденный, юноша решил, что ни за что не согласится расстаться со своей тенью. В порыве благодарности он даже решил попросить чародея позволить бедной старой женщине хоть немного отдохнуть от многовекового мытья полов.

А затем мысли юноши вновь обратились к главной его цели: к тому, какие металлы лучше всего подходят для трансмутации и не справится ли он сам с превращением их в золото, если цена чародея окажется непомерно высокой; ведь другим это удавалось, так отчего ж не ему? И отдался он этой упоительной надежде, доходящей до абсурда, и мысли его, не зная удержу, становились все фантастичнее и фантастичнее, пока не превратились в сны.

Но вот солнечные лучи пробились сквозь завесу ветвей, и упали на кишащую пауками кровать, и разбудили Рамона-Алонсо. Только теперь он обнаружил, что дом, словно в потаенном укрывище, прячется среди громадных дубов, по-видимому еще более древних, нежели весь остальной лес. Оказалось, что в его комнате есть и второе оконце, но молодые веточки так плотно прижимались к нему всей своей листвой, что света сквозь него не проникало, лишь зеленые сумерки; как будто дом протестующе теснили и отталкивали сотни развернутых ладоней.

В том свете, что просачивался сквозь юго-восточное окно, Рамон-Алонсо привел себя в порядок и, как смог, обтряхнул с себя руками паутину. Раздвигать ветхие шторы он не стал, опасаясь, что если потянет за край, то, того гляди, оторвется изрядный клок; да и от лохмотьев тех почти ничего не осталось, так что солнце и без того почти беспрепятственно проникало сквозь листву деревьев в комнату. И вот, будучи уже одет, Рамон-Алонсо открыл дверь и сошел вниз. Сквозь все узкие, похожие на бойницы оконца, освещавшие темную лестницу, неизменно виднелись бессчетные дубы, плотно обступившие дом – настолько плотно, что теперь Рамон-Алонсо понял, какие такие загадочные шумы он смутно слышал в ночи. Тут и там могучие ветви проникли в башню – втиснулись между каменными ступенями лестницы, и им в свой черед придали форму ступеней; так что в звонкую дробь шагов вверх и вниз между этажами вплетался звук-другой поглуше. А в грозовую ночь деревянные ступени слегка раскачивались.

Спустившись по этим ступеням, Рамон-Алонсо добрался до переходов во тьме под несущими балками: вроде тех укромных уголков, что дети находят под старыми лестницами, только обширнее, и темнее, и загадочнее, они расходились туда и сюда. Идя на свет, тускло мерцающий в дальнем оконце, юноша наконец оказался в прихожей, в противоположном конце которой обозначилась старая зеленая дверь, выходящая в лес. Там, посреди прихожей, недвижно застыл чародей в черном шелковом плаще, поджидая гостя.

Едва завидел его юноша, как Магистр Магии нарушил молчание:

– Надеюсь, тебе хорошо спалось.

Ибо хотя у мага и оставалось время для такого рода любезностей, он был слишком глубоко погружен в свои высокоученые занятия, чтобы снизойти до обыденной повседневности, как то: счистить паутину и оценить состояние простынь, давно сгнивших на гостевой кровати. Что до служанки, обреченной наблюдать, как века, словно волны, обрушиваются на ее собственный хрупкий остов, ей хватало и своих горестей – и не было ей дела до того, что какие-то тридцать-сорок лет способны содеять с простынями и одеялами.

– Я превосходно выспался, сеньор, – промолвил Рамон-Алонсо, изящно поклонившись, – такое изящество многие постигают только тогда, когда суставы и мышцы уже теряют нужную подвижность.

– Господин, – промолвил Рамон-Алонсо, – не оделишь ли ты меня каким-нибудь ничтожным обрывком своей мудрости, каким-нибудь разъяснением, не имеющим отношения к более глубоким таинствам, какой-нибудь сущей мелочью, ученым фокусом – скажем, пустячным умением превращать бросовые металлы в золото, дабы изучил я его ныне и со временем стал мудрее?

– Для сего, – отозвался маг, жестом указывая путь, – пройдем-ка мы в комнату, посвященную Великому Искусству. Там даже пыль – это прах книг, мною изученных, и, воистину, более благоухает мудростью, нежели любая другая пыль в этом лесу; и ежели эхо не гаснет, как учат некоторые (хотя иные настаивают на том, что все сущее конечно), то пауки по углам, чей слух улавливает звуки, нам недоступные, и по сей день слышат отголоски моих давних размышлений о тайнах, кои для людских ушей не предназначены. Там поговорим мы о более серьезных материях.

Хозяин пошел вперед; гость последовал за ним. Снова оказался юноша среди потемневших от времени дубовых балок, в извилистых коридорах, уводящих во мглу, на фоне которой силуэт мага, маячивший впереди, выглядел еще более пугающе мрачным. И вот дошли они до черной двери, испещренной деревянными заклепками, маг постучал – и дверь отворилась. И вошли они, и Рамон-Алонсо с первого взгляда понял, что это рабочий кабинет мага, – понял не только по обыденной магической утвари и алхимическому инвентарю, но еще и по нескольким полотнищам тьмы, которые словно бы спускались с крыши и трепетали в воздухе, застилая естественный сумрак комнаты. А магических инструментов было тут в изобилии: чучела крокодилов лежали такими же плотными рядами, хвост к хвосту, как на безлюдных илистых берегах африканских рек; сухие травы вроде бы походили на растения, что цветут на привычных прогалинах, однако ж ощущалось в них нечто, нашим цветам чуждое; в жабьих глазницах сверкали огромные драгоценные камни, громоздились тяжелые фолианты, написанные мудрецами, изучавшими Великое Искусство в Китае, и пергаменты с начертанными на них заклинаниями на персидском, индийском или арабском языке; был тут и рог единорога, забодавшего хозяина, и редкие пряности и снадобья, и философский камень.

Вся эта параферналия сразу бросилась в глаза Рамону-Алонсо, едва он переступил порог, хотя на что она нужна, он не то чтобы задумывался; однако ж колоритная обстановка неизменно приходила ему на ум всякий раз, когда в последующие годы он вспоминал зловещую комнату. По мере того как глаза гостя привыкали к полутьме, все больше орудий и инструментов магического искусства выступало из сумрака. А маг между тем подошел к стулу с высокой спинкой перед пюпитром, на котором лежала огромная открытая книга: страницы ее были покрыты столбцами китайских иероглифов. Чародей уселся на стул перед Поднебесно-имперской книгой, взялся за перо, добытое из неведомого крыла, и устремил взгляд свой на Рамона-Алонсо.

– Итак, – молвил маг, как если бы речь об этом предмете зашла впервые или как если бы он обнаружил в этом предмете новые глубины смысла, усевшись на стул, – какую же область Великого Искусства желаешь ты изучить?

– Получение золота, – отозвался Рамон-Алонсо.

– Формулы для всех материальных субстанций давно составлены, – отозвался маг, – и давно доказано, что вся материя – суета и тлен. А в числе самых первых субстанций, формулы которых поддались изучению и обнаружили свою суетную, тленную природу, было золото. Однако ж, если желаешь ты изучать Великое Искусство с самых азов, от вульгарной трансмутации простейших материальных сущностей до серьезной и углубленной темы метаморфоз, я охотно наставлю тебя сперва в легковесной науке по выбору твоему. И не вовсе она бесполезна, ибо, наблюдая изменения в материальных сущностях, мы порою обретаем указания, коими руководствуемся в более важных и значимых изысканиях. Но путь этот долог, даже по меркам магистров магии. Так готов ли ты начать с самых что ни на есть азов?

– Готов, – кивнул Рамон-Алонсо.

– Узнай же, – промолвил чародей, – что расплачиваются со мной не презренным металлом, но снами, надеждами и иллюзиями – и прочими великими силами, кои управляют судьбами наций. Позже я их перечислю. Но пока мы изучаем просто-напросто трансмутацию металлов, я запрошу только то, что из всех нематериальных сущностей ближе всего соотносится с материей и в каком-то смысле с нею соприкасается…

– Мою тень! – воскликнул Рамон-Алонсо.

То, что гость каким-то образом прознал о цене загодя, чародея немало раздосадовало: он как раз собирался ее озвучить, но сперва предполагал еще немного порассуждать о никчемности теней, и эта нежданная осведомленность юноши шла вразрез с его планами на заключение выгодной сделки. Как поступили бы многие на его месте, маг принялся отпираться: мол, ничего подобного! Однако очень скоро он снова вернулся к вопросу оплаты, говоря:

– А даже если и так, такая цена ничтожна и могла бы быть куда выше, если бы не моя признательность твоему деду; ведь тень неизбежно разделяет участь материи и, если на то пошло, не такая уж и редкость, в отличие от веры, и из всех нематериальных сущностей наименее ценна.

– И однако ж мне она нужна, – возразил Рамон-Алонсо.

– Зачем бы? – удивился Магистр Магии.

– Мне без нее не обойтись, когда окажусь я в деревне и стану общаться с людьми, – объяснил юноша.

– Запомни, – назидательно промолвил маг, – тем, что по-настоящему ценно, дорожить подобает только ради его ценности, а не ради одобрения простолюдинов; а того, что ценности не представляет, глупо желать, дабы лишь подстроиться под причуды праздных глупцов.

– То есть моя тень никакой ценности не представляет? – уточнил Рамон-Алонсо.

– Ровным счетом никакой, – подтвердил Магистр.

– Тогда на что она Вашему Сиятельству?

– Будь добр обращаться ко мне «Ваше Темнейшество», – промолвил маг, чтобы выиграть время.

Рамон-Алонсо учтиво извинился и перешел на правильное обращение.

– Тень твоя нужна мне вот зачем, – промолвил Его Темнейшество. – Есть такие существа, которые служили бы мне лучше, будучи снабжены тенью, а не просто лениво паря в родной своей пустоте. Нет у них иной связи с Землей, кроме как тени, коими наделяю я их, и для этого храню я в ларце множество теней. Но тебе, рожденному на Земле, нет никакой нужды в тени, и ничего не утратишь ты из мирских благ, ежели расстанешься с ней.

Но, при всей мудрости чародея, на юношу куда меньше подействовали его взвешенные доводы, нежели безудержное горе говорливой служанки.

Так что Рамон-Алонсо ни за что не соглашался расстаться со своей тенью, и чем больше маг твердил о ее бесполезности, тем упрямее становился юноша. Чародей отказывался сбавить цену, но Рамон-Алонсо твердо решил остаться и поучиться хоть чему-нибудь, лишь бы не возвращаться домой с пустыми руками, и дождаться удобного случая, – глядишь, в один прекрасный день он доберется до секрета трансмутации или так поумнеет в ходе своих высокоученых занятий, что и сам выведет нужную формулу. Потому спросил он:

– Нет ли каких иных таинств, которые я мог бы изучить за меньшую цену?

– Таинств великое множество, – отвечал маг.

– И какова же им цена? – спросил Рамон-Алонсо.

– Цены разнятся в зависимости от таинства, – отвечал маг. – Твоя вера, твоя надежда, половина зрения, какая-нибудь небесполезная иллюзия – много чего принимаю я в качестве платы, и, воистину, иллюзий в мире немало.

Расстаться с верой юноша наотрез отказался, равно как и с надеждой, ведь это почти так же недушеполезно, и с упорством, достойным лучшего применения, держался за свои иллюзии, как, впрочем, и мы все.

– И какому же таинству обучаешь ты за половину моего зрения?

– Таинству чтения, – ответствовал маг.

А надо сказать, что Рамон-Алонсо обладал зрением настолько острым, что мог бы пересчитать отростки на оленьих рогах с расстояния в пять сотен шагов; так что он решил, что и половины от этого ему вполне достаточно. Более того, маг объяснил, что обыкновенно не берет плату заранее: зрение юноши будет заметно падать по мере того, как он станет овладевать тонкостями таинства.

Рамона-Алонсо это вполне устраивало: его всегда удивляло, как это мысли людские веками дремлют на страницах фолиантов – и вдруг, нежданно-негаданно, озаряют новые умы радостью тех мужей и жен, что вот уже много эпох как мертвы. Ведь святые отцы не обучили его этому в своей школе, опасаясь, верно, что их мудрость обесценится, если они опрометчиво дадут мирянам доступ к ее истоку. И, полагая, как и многие другие, что мудрость – это лишь вопрос чтения, юноша подумал, что очень скоро окажется на верном пути к познаниям тех алхимиков, которые в былые эпохи превращали неблагородные металлы в золото, и получит то, к чему стремится, не лишившись своей тени.

– Господин, – молвил Рамон-Алонсо, – будь так добр, обучи меня этому таинству.

Маг захлопнул книгу.

– Читать по-китайски я за эту цену не учу, – уточнил он, – ибо китайские письмена скрывают тайны слишком великие, чтобы можно было постичь их за такое пустячное вознаграждение. За эту цену я учу лишь читать по-испански. Впоследствии, за дополнительную плату…

– Господин, – молвил юноша, – меня все устраивает.

И вот, звучным голосом, с эффектными жестами, маг принялся излагать секреты чтения; одну за другой открывал он ученику сокровенные тайны и наставлял его – в той величественной манере, которую перенял у магистров древних времен, чьи познания передавались от поколения к поколению. Он учил, как правильно пользоваться согласными, и что проку в гласных, и как вычерчивать штрихи снизу вверх и сверху вниз; и когда потребны заглавные буквы, запятые и двоеточия; и почему над буквой «j» ставится точка, и разным другим премудростям. Первый урок в той полутемной комнате вполне заслуживал бы правдивого описания, так, чтобы дотошно увековечить каждую мельчайшую подробность; но думается мне, что читатель мой, конечно же, искушен в этом таинстве, и лишь по этой причине ни слова более не скажу я на столь волнующую тему. Довольно и того, что со всей торжественностью и со всем достоинством, подобающими приближению к первоисточнику знания, маг начал раcкрывать таинство чтения перед благоговейным и изумленным взором Рамона-Алонсо. А пока один наставлял, а второй учился, из коридора снаружи доносилось унылое шарканье метлы – это лишенная тени служанка наводила чистоту в жутком доме.