Рамон-Алонсо дочитал отцовское письмо до конца – и в грезы его ворвался страх. Долго стоял он так, размышляя про себя. Напротив него неуютно перетаптывался Педро, вглядываясь в его лицо; а рядом с юношей замерла Анемона и молча читала его мысли; оба распознали тревогу, что накатила черным облаком и внезапно омрачила грядущие годы. В смятенных мыслях Рамона-Алонсо беспомощно метались туда-сюда две фразы: «дочь какого-нибудь знатного дома» и «дом, взысканный честью во времена еще до прихода мавров». Что же ему делать? Неужто эти две фразы иссушат его счастье? Однако где же найти спасение? Даже сама надежда словно ослепла.

– Что случилось? – спросила Анемона, пока стоял он там недвижно и немо.

– Это от отца, – объяснил он.

И поняла девушка, что отец Рамона-Алонсо никогда ее не примет, однако промолчала.

– Педро, – промолвил юноша, немного подумав, – дальше я пойду один. Береги мою госпожу.

Рамон-Алонсо повернулся к Анемоне, чтобы извиниться и объяснить, почему он вынужден ненадолго оставить ее в лесу; но девушка все предоставила ему и в объяснениях не нуждалась.

Вместе прошли они еще немного, а Педро держался позади. И вот Анемона с Рамоном-Алонсо расстались словно бы на многие годы, хотя до Башни оставалось всего-то несколько сотен шагов, и Рамон-Алонсо клятвенно пообещал вернуться к Анемоне задолго до наступления вечера. И оставил он девушку, и дошел до опушки леса – там начиналась каменистая пустошь, которая тянулась до самого сада; а Педро заверил Анемону, что молодой господин вскорости возвратится и что он всегда безукоснительно держит слово. Но у нее тяжело было на душе из-за мрачных вестей, обеспокоивших Рамона-Алонсо: хотя она не знала, о чем именно говорилось в письме, но чувствовала недоброе, как в знойный летний день мы ощущаем приближение грозы еще до того, как увидим тучу.

Дойдя до лесной опушки, Рамон-Алонсо спрятался за стволом старого дуба, хорошо ему знакомого, а затем посмотрел в сторону сада.

Вскоре увидел он, как сестра с герцогом Тенистой Долины прогуливаются вдвоем по достопамятным садовым тропам. Они шли в его сторону; юноша ясно различал Мирандолу – она была разодета нарядно, как никогда прежде, а лицо ее преобразилось до неузнаваемости. Но вот молодые люди снова повернули обратно. Когда они приблизились в следующий раз, Рамон-Алонсо внимательно наблюдал за сестрой, чтобы улучить момент и, не привлекая внимания герцога, дать ей знать, что он тут, рядом. Долгое время видел он только этот новый ее облик, умножающий чары ее красоты; герцог редко оглядывался на лес, и, если бы она посмотрела в нужную сторону хоть на миг, Рамон-Алонсо подал бы ей знак; но нет, не поймал он ни одного ее взгляда из-под ресниц, и юная чета снова ушла в дальнюю часть сада.

Герцог беседовал с Мирандолой, наклонившись к ней совсем близко; и вдруг девушка вскинула голову и посмотрела куда-то вдаль, за пределы ограды, и взор ее устремился к лесу, где прятался Рамон-Алонсо. Он внезапно замахал ей платком из-за дуплистого старого ствола, подле которого они с сестрой играли встарь. Мирандола заметила сигнал и сей же миг поспешила к брату, но и герцог не отставал от нее ни на шаг. При виде его высокой, стройной фигуры, облаченной в черный бархат и с небесно-голубым пером в шляпе, юноша снова и снова подавал сестре знак подойти одной, но она словно не понимала; так, вдвоем, молодые люди дошли до конца сада и пересекли каменистую, поросшую вереском пустошь. Рамон-Алонсо ждал у старого дуплистого дуба. Он снял шляпу перед герцогом, а затем выпалил то, что пытался объяснить знаками:

– Мирандола, мне нужно сказать тебе кое-что наедине.

– У меня нет от него секретов, – отвечала девушка.

Рамон-Алонсо почувствовал, что его мнение ни во что не ставят; то, что Мирандола, его родная сестра, не верит, будто у него есть веские основания для подобной просьбы, больно задело юношу. Когда же она даже не подумала отойти с ним в сторону, Рамон-Алонсо в сердцах пересказал ей отцовское письмо дословно, не стесняясь присутствием герцога и разобиженно вознамерившись показать, как он был прав, прося выслушать его наедине. А затем сокрушенно поведал сестре, что помолвлен с девушкой, которую спас от чародея, и девушка эта милее первоцветов, что расцветают ясным мартовским утром в Испании.

Услышав это, герцог не сдержал улыбки.

– И она не знатного рода, так? – молвил он.

– В том-то и беда, – вздохнул Рамон-Алонсо.

– Где же она? – спросила Мирандола тихим, ласковым голосом, сами интонации которого словно бы знали братнее сердце так же хорошо, как эхо колокольного звона знает колокольню.

– Там, в лесу, – признался он.

Мирандола подняла глаза на герцога.

– Пойдемте же на нее посмотрим, – промолвил он.

Рамон-Алонсо развернулся и пошел вперед, указывая путь, а обрученные шли следом. Юноша шагал широким шагом, не оборачиваясь, как будто остался в лесу один на один со своими страданиями, глубоко разочарованный тем, что не смог поговорить с Мирандолой с глазу на глаз, ибо он возлагал большие надежды на сестрину мудрость, – ему бы только потолковать с ней наедине, как он частенько делал в детстве, улаживая неприятности более мелкие! Он шел, невесело понурившись; хотя в какой-то момент ему почудилось, что позади раздался тихий смех.

Рамон-Алонсо дошел до того места, где ждали Анемона и Педро, и по-прежнему молча указал на девушку рукою – туда, где стояла она, улыбаясь, прелестная, подобно цветку, что открывает лепестки поутру в росах ранней весны, – в точности такая, как юноша описывал. Герцог снял шляпу и поклонился, а Мирандола подошла к Анемоне и расцеловала ее.

– А я должен жениться на девушке знатного рода, – горько произнес Рамон-Алонсо.

В первое мгновение – одно из тех кратких мгновений, которые Судьба зачастую использует, чтобы довести до совершенства событие, которое определит весь ход последующих лет, – никто не произнес ни слова. А затем Анемона медленно повернулась в сторону Арагоны и своих односельчан, которые ее отвергли.

– Погодите, – воскликнул герцог. – Я напишу Всесправедливейшему государю. Благослови его Господь, он нам поможет!

Никто не знал до тех пор, пока письмо не было написано, о чем именно герцог собирается попросить и что именно Всесправедливейший и Достославный монарх содеет; однако ж неожиданным образом всё вроде бы разрешилось.

Так что Мирандола, и герцог, и Рамон-Алонсо отправились обратно в Башню. Но не Анемона; ведь Рамон-Алонсо пока еще не знал, что сказать про нее отцу, хотя герцог вновь зажег в нем надежду, и засияла она, высвечивая вереницу грядущих лет. И тут в голове юноши молнией сверкнула мысль – и ничего лучше не придумал бы он в ходе долгих раздумий! – он вспомнил об отце Хосе и велел Педро отвести девушку под кров достойного священника. Так Педро и поступил; и там до поры поселили девушку и обходились с нею как с почетной гостьей, и, если бы память ее сохранила больше, нежели смутные намеки о темных веках, проведенных в зловещем лесном доме, отец Хосе изрядно удивился бы, – впрочем, он и без того был близок к тому; а ведь он так хорошо знал природу человека и прискорбную его повесть, что удивляться разучился давным-давно, с тех пор, как был еще приходским викарием и весь мир казался ему внове. А в Башне, пока родители приветствовали Рамона-Алонсо и выслушивали невразумительные обрывки его истории, основное содержание которой ему до поры следовало скрывать, герцог Тенистой Долины своей собственной рукою – что далось ему непросто и стоило преизрядных усилий, – написал письмо Победоносному королю. В нем весело сообщил он своему задушевному другу радостные вести о своем новообретенном счастье, добавил смиренную просьбу касательно Анемоны и завершил письмо очередными заверениями в неизменной преданности своего дома достославному королевскому роду. А между тем вернулись лучники со своей жалкой добычей: ведь герцог отправил их пострелять кроликов. Одному из лучников герцог тотчас же вручил письмо и наказал безотлагательно доставить его блистательному адресату. Лучник поспешил в путь, как было велено, и шел, не отдыхая, весь остаток дня и почти всю ночь, так что на рассвете увидел, как золотятся в лучах солнца шпили дворца – гордости и радости Золотого века. Там высочайший король, сей Победоносный монарх, восседал на троне из дерева, золота и бархата; свет только что внесли, и двое прислужников застыли у трона с затейливыми факелами в руках, чтобы король видел, что делает, ежели затеет что-то новое; но королю нечего было делать, кроме как размышлять над прежними заботами, ибо владения его были весьма обширны. И тут в зал вошел наш лучник.

Его величество прочел письмо и немало возрадовался. И вскочил он с трона, и распорядился, чтобы тотчас же начались приготовления. Приготовления к чему, спросите вы? Представьте себе, к отъезду, ибо король вознамерился почтить свадьбу герцога и Мирандолы своим присутствием. Но и в разгар ликования, и торжественных приготовлений, и тяжких наследных забот король не позабыл о прошении своего друга и о смиренной Анемоне. Так что снова отдал он распоряжение, требуя принести перо. И принесли ему перо на ало-желтой подушечке, ибо таковы гербовые цвета Испании. Победоносный монарх взялся за перо и своей собственной рукою вывел на пергаменте безвестное имя Анемоны – от первой и до последней буквы. В великолепном зале, красе и гордости Золотого века, начертал он пространный указ, прощающий Анемоне ее низкое происхождение, и подписал прощение своим именем, и запечатал его большой государственной печатью Испании. Указ этот отнесли на ало-золотой подушке к архиепископу, что состоял при короле и неусыпно заботился о его духовных нуждах. И воздел архиепископ руки, и благословил указ.

Лучник доставил указ обратно к герцогу, а тот вручил его Рамону-Алонсо. Отныне и впредь упоминание о низком происхождении Анемоны считалось государственной изменой; историкам не дозволено на него ссылаться и по сей день: королевский указ отменил его, даровав Анемоне славную родословную. И в своем верноподданическом стремлении ни в коем случае не назвать былой род занятий Анемоны испанцы вообще перестали использовать само слово «поломойка», чтобы не произнести его по нечаянности там, где это было бы сочтено государственной изменой. Даже теперь они говорят «метельщица», «женщина-с-ведром», «сокрушительница фаянса», «повелительница швабры», «труженица ведра и тряпки», «блюстительница полов» – но только не «поломойка»; разве что мимолетный, ненадежный дух, занесенный южным ветром из Испании через Пиренеи, ввел меня в заблуждение.

Что же остается рассказать о судьбах Рамона-Алонсо и родственного ему дома герцога Тенистой Долины? О свадьбе Мирандолы повествуется в добрых старых книгах – словами настолько ритмичными, что они словно бы танцуют сквозь века радостной поступью, с церемонной веселостью, кои достойны этой счастливейшей темы. Им я и предоставлю увековечить сие событие в хрониках. В одном только Лондоне везучий прохожий, шагая на север по Чаринг-Кросс-роуд и удачно свернув несколько раз, обнаружит в «Антиквариуме» в конце Олд-Зембла-стрит достаточно литературы на эту тему. Там, если только старичок-смотритель не слишком глубоко погрузился в сны о былом блеске очарованных дней, как оно случается порою долгими темными субботами, он найдет нужные посетителю книги. Ибо на тамошних полках дремлют в помягчевших кожаных переплетах и посмеиваются во сне, грезя о Золотом веке, такие фолианты, как «Благословенные празднества», «Пышное угасание Золотого века», «Закат рыцарства» и «Великие времена вежества». Во всех этих книгах рассказывается о свадьбе герцога и Мирандолы, и событие сие освещено с подобающей чинностью и в великолепных красках, кои наш век считает слишком претенциозными для дел человеческих. Я уж не упоминаю о тех книгах, что хранятся в Мадриде, а тако же и о тех, что разносчики, верно, по сей день продают по деревням и селам, затерянным в долинах Испании. Довольно и того, что нет такой повести о Золотом веке, в которой не воздавалось бы должное этому счастливому дню. О свадьбе Рамона-Алонсо и Анемоны мудрые старинные книги рассказывают куда короче, ибо священный обряд совершал не епископ, да и сам король уже вернулся к бремени государственных дел. Однако ж поженились они ничуть не хуже: добрый отец Хосе обвенчал их своими руками – и одарил благословением из своего богатого запаса, накопленного к старости лет. Теперь Анемона, отринув бессчетные годы магии, старела так же, как стареем мы все, медленно, на смертный лад. И все эти золотые книги сходятся в одном старомодном преувеличении и отмечают, иногда даже подкрепляя сей факт затейливой торжественной клятвой, что Анемона с Рамоном-Алонсо жили долго и счастливо до самой смерти.

А как же чародей? Тот, чьи причудливые нити так прочно вплелись в ткань нашего повествования? Никакого заклинания вдогонку Анемоне и ее возлюбленному он не послал, как беглецы какое-то время опасались; но один удалился в свой кабинет, посвященный магии, и достал с пыльной и темной верхней полки фолиант, в котором некогда записал все, что узнал об охоте на кабанов; и воистину, ни в какой иной земле не ведают об этом искусстве больше того, что увековечено на страницах старинного фолианта, ибо тот, кто учил чародея, в кабаньей травле не имел себе равных. Весь день и всю ночь читал он свои записки, будучи убежден, что в них сокрыт очевидный путь к счастью, который ищут все философы. Но где-то на третий день, когда никто к нему так и не возвратился и чародей по-прежнему был совсем один, он понял, что напрасно искать еще кого-то, достойного воспринять от него великие тайны древности, и оторвался он от книги и молвил: «Время истекает». И поднялся он в башню, и одним глотком осушил бутыль с той жидкостью, которая зовется эликсиром жизни, и отнес бутыль в тот коридор, где Анемона так долго намывала пол, и с силой разбил ее о камень. А затем достал из ларца тростниковую флейту, и завернулся в плащ, и вышел из магического дома.

Он углубился в лес на несколько шагов и поднес флейту к губам. Сыграл на ней одну короткую затейливую музыкальную фразу и подождал, нетерпеливо прислушиваясь. Зашуршала палая листва, послышался быстрый топоток мелких тварюшек, по-эльфийски шустрых и юрких. Чародей зашагал стремительным шагом на север, а за ним по пятам следовали всевозможные магические существа: фейри, бесенята и фавны – словом, все дети Пана.

Выйдя на открытое место, чародей снова поднес к губам флейту и выдул две странные ноты: они какое-то время словно бы дрожали в воздухе повсюду вокруг, а затем медленно уплыли прочь. На этот зов откликнулись жители пустошей – малый зачарованный народец из бессчетных эльфийских холмов и ведьминых кругов – и примкнули к разношерстной волшебной толпе, что выбежала из глубин леса и последовала за Магистром. Вместе с ним ушли старые тени: и те, что были отняты у земных жителей; и те, что, по-видимому, скользили по иным полям, нежели наши, под иными светочами, нежели наше Солнце. Чародей повел их дальше – через все красоты Испании. На высоких холмах он снова выдул две ноты; и все те, кто живет не иначе как в лунном свете и в речных туманах, или в сокровенной романтике, выплескивающейся из старинных преданий, которые рассказываются ввечеру в чарующей полутьме у домашних очагов, вышли из своих потаенных укрывищ на границе древних лет и смутных далей и по ту сторону серых холмов и последовали за чародеем через поля и долины Испании, пока однажды утром не показались вдали вершины Пиренеев. Вскоре Магистр уже переходил горы вместе со всей своей невиданной свитой и бабочками, что последовали за ним из Испании. Еще один раз выдул он те же странные ноты на горном пике: тем, кто работал в полях, его высокая задрапированная в плащ фигура казалась на таком расстоянии совсем крохотной, а его диковинные спутники – не более чем точками на снегу. Однако ж Испания его услышала; и по мере того, как эти ноты, такие приманчивые и настойчивые, зажурчали среди деревушек, напевая и обещая уж и не знаю что и самым неподобающим образом отзывая народ от спокойных упорядоченных путей, протестующе затрезвонили все соборы. Колокольный звон затопил все долины и выплеснулся за гряду холмов, и воздух Испании весь напитался мелодичными, сладкими звуками, и однако ж порождения романтики и тайны прыжками следовали за Магистром; и однако ж куда больше сердец, нежели рассказывалось о том впоследствии, в тот день обратились к пику и перевалу Пиренеев. По этому перевалу прошел чародей, и дети Пана – за ним. Преодолев Пиренеи, все они повернули на восток и пошли дальше, и дальше, и дальше. В Провансе по сей день живы предания – мало кто их рассказывает, но поселяне помнят в сердце своем! – и говорится в них, как некогда создания древних времен явились этим путем из-за гор. И отправились они дальше через всю Европу, оставляя за собою след из сказок и причудливых поверий, и по следу этому, кроме как в тех местах, где он теряется близ больших городов и автострад, можно пройти и посейчас. Этим же путем неизменно уходили все порождения магии и все те существа, что жили в древние времена и известны нам только по легендам и мифам.

Все дальше и дальше шел чародей, не устрашаясь ни ливней, ни ночной мглы, ни рек, ни гор; все вперед вели его восходы – всегда указуя точно на восток. И овладела им великая усталость, и все-таки шагал он вперед, бесприютным странником проходил мимо сонных деревушек в ночи и пробуждал неведомые мечтания одной лишь своей тихой поступью и дробным топотком копытцев, что неизменно следовал за ним по пути. Но вот наконец охватила его та смертная дрожь, что предвещает конец всех земных странствий. Чародей заторопился. И еще до того, как судьба человеческая постигла его, он увидел однажды утром со всей отчетливостью, там, где отгорел восход, светозарные каменные бастионы и мерцающие крепостные стены, отвесно вознесшиеся ввысь на границах Страны По Ту Сторону Восходящей Луны. Вот что увидел он, хотя взор его и потускнел от утомления и слишком долгого жительства на земле; но даже если зрение его и подводило, слух со всей определенностью уловил звонкое пение труб, что разносилось с бастионов, приветствуя его приход, и все, кто следовал за чародеем, тоже разразились в ответ приветственными криками, сродни тем, что некогда тревожили долины в определенные фазы луны. На светозарных бастионах и у приоткрытых врат столпились облаченные в мантии Магистры, что знались со временем, и жили какое-то время на Земле, и передавали древние таинства дальше, и обходили могилу стороной по ведомым им путям, и оставались недосягаемы для вечного проклятия. И воздели они руки, и благословили новоприбывшего.

И вот для него и для всех, кто за ним следовал, широко распахнулись ворота Страны По Ту Сторону Восходящей Луны – ворота в той стене, что выходила на Землю. И дохромал чародей до ворот вместе со всей своей магической свитой. И вошел он внутрь – и Золотой век закончился.

КОНЕЦ