Когда на следующий день Рамон-Алонсо появился в кабинете, посвященном магии, чародей его уже ждал.

– У тебя превосходная сильная тень, – похвалил чародей.

Да, тень лежала на полу, черная и четкая, и, поскольку до полудня оставалось еще много часов, столько же, сколько минуло после полудня на момент создания тени, длиной она не уступала тени любого другого человека. Но Рамон-Алонсо не отозвался ни словом. Вместо того он проследовал к своему месту и уселся там в ожидании новой порции учености, за которую заплатил так дорого. Ведь ему всенепременно нужно было раздобыть золото для приданого сестры, даже ценой этих ужасов и приступов дрожи, против которых мужество и сила духа, поддерживающие тело в невзгодах, по-видимому, были бессильны; а после того, если все остальные планы провалятся, он, возможно, так разбогатеет, сам делая золото, что выкупит свою тень, или, если маг в золоте не нуждается, он сумеет найти тех, кому оно очень даже нужно, и вооружить их, и пойти войной на лесной дом, и с боем захватить и заклинания, и ларец с тенями. Но в голове у юноши теснилось слишком много планов, чтобы хоть какой-нибудь успевал созреть. А затем в них внезапно вторгся голос чародея.

– Когда, соединяя металлы так, чтобы их структура приблизилась к структуре золота, мы все должным образом подготовим, – объяснял он, – алхимики выбирают из таких вот свитков заклинание, которое наилучшим образом подойдет для материала, с которым мы имеем дело. И, прочтя его вслух на том самом языке, на каком оно составлено, – ведь заклинания эти пишутся на наречии того мудреца, который первым их придумал; и персы долгое время были мастерами по этой части, равно как и немногие избранные из числа тех, которые поклоняются Вишну… – произнеся это имя, маг ненадолго умолк и поклонился. А пока он кланялся, кто-то постучался в дверь, выходящую в лес, и отзвуки эха, словно бы заплутав, растерянно разбрелись по всему дому.

Заслышав стук, чародей резво выбежал из кабинета, снова напомнив юноше паука в тот момент, когда какой-нибудь заблудший крылатый гость тронул нити паутины. Оставшись один в кабинете, посвященном магии, Рамон-Алонсо опять принялся размышлять о темном маге, которого отныне и впредь считал своим противником и у которого намеревался отнять тень злополучной служанки. Магистр выполняет условия сделки, думал Рамон-Алонсо, но сделка эта – кабальная и лукавая – в том, что касается фальшивой тени; и Магистру известно, что юноша обнаружил его плутни.

Внезапно взгляд Рамона-Алонсо упал на увесистый фолиант, и он оставил размышления, которые, учитывая бездонные глубины характера мага, совсем недалеко ушли от поверхности, и встал, ведомый соображением более практического свойства, и, перевернув страницы Поднебесно-имперской книги, снова отыскал великое трехсложное заклинание, отпирающее ларец. Увы, все три слога были на китайском.

И тут Рамона-Алонсо осенило. Висячий замóк ларца понимал китайский язык: ведь юноша своими глазами видел, как тот открывается. Рамон-Алонсо схватил книгу, подтащил ее к ларцу и, перепрыгнув через крокодила, показал нужную страницу замку, неподвижно держа перед ним фолиант в пыльном полумраке; но замок даже не колыхнулся. Тогда юноша поднялся на ноги и вернул книгу на пюпитр – и очень вовремя, ведь за дверью уже послышались гулкие шаги хозяина, а в следующий момент тот снова вошел в кабинет, посвященный магии. Он презрительно покосился на книгу, зная, что ее сдвигали с места, и под этим насмешливым взглядом Рамон-Алонсо испытал еще более острое разочарование, ведь теперь он понял – он не просто потерпел неудачу, нет: попытка его была безнадежна.

– У двери, выходящий в лес, топчется какой-то мужлан, – сообщил чародей. – У него для тебя послание: этот олух желает передать его тебе лично в руки, и никак иначе.

Рамон-Алонсо, все еще удрученный неудачей, молча вышел и направился ко входу. Там снаружи ждал Педро: это он постучался в старую зеленую дверь, а затем отбежал немного назад, под прикрытие деревьев. Оттуда он и говорил с чародеем. А теперь к двери, которая пугала его до полусмерти – ведь каких только ужасов не рисовало бедняге воображение! – вышел его молодой господин.

– Молодой господин, – воскликнул Педро, – о молодой господин, я принес вам письмо от доньи Мирандолы. Хорошо ли тут с вами обращаются? Не морят ли голодом? Вы, верно, уже все науки превзошли, господин. Гончая ваша на аппетит не жалуется.

– Не ослабел ли пес? – забеспокоился Рамон-Алонсо.

– Могуч и крепок, как прежде, – заверил Педро.

– Хвала всем святым, – воскликнул Рамон-Алонсо, возвращаясь к привычной манере речи, от которой в этом доме воздерживался.

– Письмо – вот оно, господин, – промолвил Педро, доставая его из-под плаща. – Но, господин, есть там одно слово, на нем еще клякса стоит; знайте, что в этом месте надо читать «любовный напиток», а вовсе не то слово, которое написано под кляксой.

– Любовный напиток, – повторил Рамон-Алонсо.

– Да, господин; а вовсе даже не то слово, которое под кляксой. Так велела мне сказать донья Мирандола.

– Хорошо, – отозвался Рамон-Алонсо.

Письмо было написано тем же четким почерком, как и то, что приходило от отца, и оказалось кратким, как с радостью отметил юноша, ибо ему не хотелось читать слишком медленно на глазах у Педро, а быстро он еще не наловчился.

В письме говорилось:

«Дону Рамону-Алонсо. Не присылай золота; пришли мне молитвенник. Твоя любящая сестра Мирандола».

На слове «молитвенник» темнела клякса – чернильные отпечатки маленьких пальчиков.

– Передай сестре, что я пришлю молитвенник, – промолвил Рамон-Алонсо.

– Да, господин, – кивнул Педро. – Еще что-нибудь?

– Досыта кормите мою гончую, – наказал Рамон-Алонсо.

– А как же, господин!

– Прощай.

– Прощайте, молодой господин, прощайте. Даст Бог, ужо мы с вами еще поохотимся на кабанов, как придет зима!

И Педро медленно отворотился, столь же медленно прошел несколько шагов, а затем зашагал быстрее, еще быстрее, наконец припустил бегом – и бежал во весь дух, пока не выбрался из леса.

А Рамон-Алонсо горько размышлял про себя: он продал свою тень за золото, а теперь нужда в золоте отпала.

Искусство трансмутации он пока еще постиг не вполне. Так не вернет ли ему чародей тень?

Как бы то ни было, надо всенепременно добыть любовный напиток для Мирандолы и выручить тень служанки! Много чего еще ему предстоит сделать, чтобы планы его осуществились!

И Рамон-Алонсо возвратился в темный кабинет, посвященный магии.

– Мне больше не надобно золото, – заявил он.

– Никчемный это металл, – согласился маг. – Алхимики добывали его только потому, что их занимало преобразование первоэлемента. Но само золото в их глазах ничего не стоило. Как я уже рассказывал, они закапывали его в землю и часто предупреждали людей о его никчемности; что и подтверждают их писания, дошедшие до наших дней.

– Я не хочу больше учиться трансмутации, – промолвил Рамон-Алонсо.

– Нет? – удивился маг.

– Потому я попрошу тебя отдать мне тень, – промолвил юноша.

– Но я забрал ее в уплату за науку, – возразил маг.

– Мне бы теперь хотелось поучиться другим вещам, за другую цену, – заявил юноша. – А эту плату я прошу вернуть.

– Увы, – сказал маг, – ты уже многому научился.

– В этом деле ничему, – возразил Рамон-Алонсо.

– Увы, научился, – отвечал маг. – Ибо ты уже узнал, что вся материя едина и что существует только один первоэлемент, и не иначе. А сие есть великая тайна для непосвященных, которые полагают, будто элементов целых четыре. Вне всякого сомнения, они в заблуждении своем откроют еще больше элементов, чем эти четыре, прежде чем убедятся, что первоэлемент существует только один; а ты уже постиг эту истину, и вот моя плата за науку. – И чародей наклонился к ларцу с тенями и многозначительно постучал по крышке.

– Ты дал мне новую тень вместо отобранной, – напомнил юноша.

– Я выкрою для тебя другую, подлиннее, – отвечал маг.

И понял Рамон-Алонсо, что словами ничего не добьется: чего бы он ни сказал, маг преловко парирует все его возражения.

– Тогда дай мне любовный напиток, – сказал он.

– Я такой дребеденью не торгую, – надменно отрезал маг.

– Значит, научи меня, как сделать любовный напиток вместо золота.

Чародей на мгновение призадумался. Ему было все едино. Он уже получил свою плату – и надежно спрятал ее в ларце с тенями. Он в равной степени презирал золото и любовь; не все ли ему равно, чему учить? Профессиональная этика, усвоенная от кого-то из предшественников, подсказывала, что гостю надобно дать хоть что-нибудь в счет внесенной платы.

– Охотно, – коротко кивнул он.

И Рамон-Алонсо сел, не говоря ни слова и думая о Мирандоле.

Он никогда не задавался вопросом, зачем сестра просит то или это. Это ведь Мирандола, с глазами, как грозовой вечер. В этих глазах отражались мысли, которые никогда не посещали его самого.

Мирандоле видней. Мирандола, бывало, как сверкнет глазами – и из юноши веревки вить можно. Он никогда не оспаривал сестриных прихотей – и даже не доискивался их причин.

– Основу для любого любовного напитка составляет смесь из крокодиловых слез и слизи улиток, – раздался голос Магистра. – Сожги соловьиные перья, истолки в порошок и добавь к основе. Приправь розовым маслом. Добавь щепоть праха какого-нибудь царя и две щепоти праха женщины, что некогда была красавицей, и смешай с обычной росой. Все это должно проделать в свете светлячков, и не иначе, произнося нужные заклинания.

Проследив за движениями рук чародея, Рамон-Алонсо увидел на полках все названные им ингредиенты: вот кувшинчик с розовым маслом, и тут же – склянка с ярлычком «Прах Елены Прекрасной»; а рядом, бок о бок, стоят две склянки с ярлычками «Прах фараона» и «Прах Озимандии»[6]; кто-то из них не иначе как носил имя Рамзес. Тускло поблескивал фиал с ярлычком «Крокодиловы слезы». По-видимому, здесь было все, что нужно; а снаружи, в лесу, сияли светляки и ползали улитки.

Скучный урок затянулся до бесконечности: маг нараспев читал разные заклинания, которые юноша заучивал наизусть (или, по крайней мере, пытался), и перечислял другие возможные ингредиенты, что встарь использовались в более жарких землях. Все ингредиенты Рамон-Алонсо запомнил так твердо, что никакой ошибки быть не могло; если он где и ошибся, так разве что в заклинаниях.