– Выходит, она не растет, – горько обронил Рамон-Алонсо.

Он стоял на холме один-одинешенек; девушки в страхе убежали прочь. И остался ему всего-то навсего лоскут мрака – от которого отказалась служанка. Значит, вот что за тень он так доверчиво согласился принять, полагая, что получил ее от магии задаром! Просто-напросто клочок тьмы, который и не уменьшается, и не растет! Сей же миг в душе юноши воскресло подозрение, то самое, что впервые закралось у него на полутемной лестнице; и догадался Рамон-Алонсо, что в жару и зной сень дерев ненадолго сокрыла недобрую тайну. Он вспомнил, как два вечера назад показалось ему, будто еще не так поздно, как было на самом деле: это все лживая тень его заморочила! Впрочем, в его глазах она уже перестала быть тенью – эта искусственная подделка, порождение Черной Магии. Черная Магия скопировала его настоящую тень – такой, какой она была в середине того рокового дня, – и расти фальшивка не могла: не больше, чем тени, нарисованные на картинках.

И что же теперь делать? В вечернем воздухе разливалась прохлада, подавляя все мысли юноши, и фантазия его устремилась к длинному и узкому магическому ларцу, в котором покоилась его молодая тень. Рамон-Алонсо представлял ее себе как наяву, запертую во мраке вместе со всеми другими тенями, угодившими в рабство к магии. Он подумал о том, как весела и радостна эта тень на рассвете, на росных холмах весной; а затем покосился на зловещую сущность у своих ног – отщепенку среди удлиняющихся теней, так же, как сам он стал ныне отверженцем среди людей. В ту минуту Рамон-Алонсо предпочел бы вовсе не иметь тени, как служанка, нежели обременяться этим жалким подобием тени, которое так несуразно смотрится на фоне пейзажа и словно бы насмехается над ним, напоминая, какую глупость он совершил, – а ведь его столько раз предупреждали! Юноша повернулся к фальшивке спиной и окинул глазами ивовые угодья, что раскинулись чуть левее от заходящего солнца. При виде могучих дерев там, вдалеке, Рамон-Алонсо нежданно-негаданно преисполнился зависти. Их громадные тени, серебристо переливаясь, скользили по травам ввечеру; впервые открылась юноше красота теней, которую не замечал он никогда прежде, и следил он за ними ревнивым взором. Вот до чего дошло – человек позавидовал деревьям!

С горечью отвернулся Рамон-Алонсо от громадных осязаемых форм далеких деревьев и от тех темных сотоварищей, что ручались за их материальность, и снова оглядел шпили Арагоны, стараясь не опускать глаз, чтобы не видеть мерзкую фальшивку у своих ног. Но даже так не мог он отделаться от мыслей о собственной глупости, ведь теперь он ясно видел, как Лолан с Арионой торопятся домой через поля, и понимал, что утратил свою причастность к миру материальных вещей.

Лолан убегала прочь с легким сожалением и даже с некоторой неохотой – хотя Рамон-Алонсо, конечно же, этого знать не мог. Ему казалось, что все осязаемые сущности ополчились против него.

– Так ли надо его бросать? – уточнила Лолан, когда девушки отбежали достаточно далеко.

– Он не из плоти и крови, – воскликнула Ариона.

– Тогда мы задержимся совсем ненадолго, – подсказала Лолан.

– Это грех, – отрезала вторая. – Да хоть бы и на краткий миг, все равно – грех.

– Неужто и согрешить немножко нельзя? – вздохнула Лолан.

– Можно – если грех подлежит отпущению, – объяснила Ариона. – Но это… – И она содрогнулась.

– Что – это? – прошептала Лолан во власти ужаса и любопытства.

– Он заключил сделку с теми силами, которых и называть нельзя.

Едва договорила Ариона, как край гигантского солнечного диска окончательно исчез за холмом, в воздухе резко похолодало, и все сомнения девушек обратились в страхи – настал час нетопырей. Так что поселянки побежали дальше, ни на минуту не останавливаясь, чтобы передохнуть, и, совсем обессилев, добрались до Арагоны, и там вести распространились быстрее, чем их разнесли бы девичьи усталые ноги, – вести о том, что Рамон-Алонсо якшается с нечистой силой и ради суетной прелести погубил свою душу.

А сам он, вместе со своим никчемным приобретением, этим мерзким лоскутом тьмы, стоял один-одинешенек на холме в сгущающихся сумерках и строил беспомощные человеческие планы в надежде бросить вызов магии. Была у него шпага, которой юноша до сих пор еще ни разу не воспользовался в настоящем деле; он приставит к груди чародея тонкое острие и заставит открыть ларец с тенями; ведь добрый клинок призван спасать неправедно обиженных и угнетенных – так почему бы не злополучные тени, запертые в ларце вместе с его собственной? Кроме того, есть еще заклинание, подсмотренное в книге, – то самое, посредством которого Магистр отпер ларец с тенями. Но прочесть заклинание юноша не мог – оно ведь было на китайском! – и не знал, с помощью какого искусства из своих магических запасов Магистр станет отражать выпады его шпаги, которая, глядя правде в глаза, всего-то навсего земное оружие. Все эти несбыточные планы развеивались, едва зародившись.

Тут солнце село, и в этой внезапной утрате радости, что ощутил весь мир сущий, и в легкой печали, что тронула разнотравье и одела сады, Рамон-Алонсо обрел некое утешение. В первые минуты ему казалось, что он не потерял ничего такого, чего не потеряла бы вся природа; он не знал, что молва уже раззвонила: «Вот человек, у которого нету тени», – и далеко придется ему отправиться, обгоняя эту весть, чтобы снова услышать доброе слово из людских уст. А между тем наступил тот час, когда все возвращаются к домам своим, так что и Рамон-Алонсо повернул к лесу.

Он добрался до опушки прежде, чем угасли сумерки, но в дубраве было темно, словно ночью. И опять принялся юноша высматривать дом, и снова темная дверь возникла перед ним неожиданно, как только обошел он один из кряжистых стволов. Дверь стояла распахнутой, словно соблазняя всех и вся, кто заплутал в этом лесу, войти под мрачные своды, где пришлеца ограбят по меньшей мере на тень.

И снова, едва Рамон-Алонсо переступил порог, перед ним возник силуэт мага, вокруг которого словно бы сгущался мрак прихожей.

– Ты опоздал, – промолвил маг.

– Опоздал, – подтвердил Рамон-Алонсо и прошел дальше мимо хозяина, опустив левую руку на рукоять шпаги.

Увидев, в каком настроении вернулся ученик, Магистр Магии отчасти утратил свою обычную невозмутимость: он стоял, обдумывая про себя ответы на вопросы, которые юноша того гляди задаст; ибо чародей понимал, что в поддельной тени уже обнаружен серьезный изъян, и крайне беспокоился о том, как бы никто из смертных не догадался о его махинациях с тенями. Но Рамон-Алонсо не произнес ни слова. Он молча прошагал в глубину дома, и со временем маг повернулся на каблуках и угрюмо удалился обратно в кабинет, посвященный магии, и отпер заветный ларец, и вскоре, упиваясь властью над беззащитными тенями, напрочь позабыл раздражение и досаду, вызванные тем, что одна из его мошеннических проделок оказалась разоблачена.

А Рамон-Алонсо бродил по дому, зовя Анемону; и вот старуха услышала его и вышла из своего укромного уголка, где отдыхала от дневных трудов, и перехватила юношу в одном из темных коридоров, и вместе с ним вернулась в свое прибежище. Это был тесный закуток за деревянной лестницей: куда эта лестница вела, Анемона не знала; раз в поколение над ее головой раздавались гулкие шаги мага – тот тяжело поднимался вверх по ступеням туда, куда служанку не пускали, а потом весело сбегал обратно вниз. С одной стороны закуток этот выходил в коридор; но в глубине его, у основания лестницы, лежала охапка соломы, служившая старухе постелью; там же служанка хранила все свои тазы и ведра. Старые метлы, прислоненные к стене, словно бы еще больше нагнетали тьму. Анемона молча поманила туда юношу: служанка видела, насколько ему не по себе, даже при том, что лица его в такой темноте разглядеть не могла. Они присели на охапку соломы, и старуха затеплила свечу – вылепленную из сбереженных остатков свечного жира.

– Я все понял про его тень, – промолвил Рамон-Алонсо.

– Ох да, – кивнула служанка, – это просто-напросто лоскут мрака. – Заметив, как поздно возвратился юноша, служанка догадалась, что он, конечно же, узнал правду.

– Эта тень не растет.

– Ни на дюйм, – подтвердила старуха.

– А ведь ты меня предупреждала, – сказал Рамон-Алонсо.

Старуха лишь вздохнула. Она с самого начала видела, что маг положил глаз на тень гостя, но не знала всех его хитростей. Если бы ей только пришло в голову, что чародей посмеет предложить негодный лоскут тьмы в частичный обмен на хорошую человечью тень, она бы предостерегла Рамона-Алонсо против этой обманчивой подделки. Теперь служанка горько сожалела, что этого не сделала. Она вздохнула – и тут ее внезапно пробрала дрожь. Заходила ходуном и жалкая свеча, только что ею зажженная; снова и снова служанка тряслась как в лихорадке – так, что зашуршала даже солома, на которой она сидела. Вдруг задрожал и Рамон-Алонсо: под этим зловещим кровом с ним однажды такое уже случалось, но в тот раз он решил, что всему виной сквозняки и сырость, вот только теперь его затрясло не в пример сильнее.

– Это все наши тени, – объяснила служанка, склоняясь к Рамону-Алонсо. У нее зуб на зуб не попадал.

– Наши тени? – не понял он.

– В страшное путешествие их отправили, – объяснила она.

– Но куда? – удивился юноша.

– Кто знает? – отозвалась старуха. – Но мы ощущаем их ужас.

– Неужто маг обладает такой властью? – задохнулся юноша.

– Еще бы, – подтвердила старуха. – Он сейчас сидит там над своим ларцом с тенями, достает их одну за одной и с помощью своих жутких заклинаний отсылает гонцами к духам в дальние дали. А тени – они такие: их страдания и ужас передаются и нам.

Рамон-Алонсо дрожал от страха, прежде ему неведомого. Служанка мгновение наблюдала за ним.

– Да-да, верно, – промолвила она, – наши тени уже в пути.

– И далеко ли они от дома? – спросил он, стуча зубами.

– За пределами Земли, – отвечала она.

Юноша не верил ушам своим. Но тут старуху сотряс приступ еще более ужасной дрожи, и он тоже внезапно почувствовал, как озяб.

– Теперь наши тени за пределами путей планет, – объяснила Анемона. – Мне эта стужа знакома. Это космический холод. Да-да, они в космосе. От планет-то тепла исходит немного; самая малость от тех, что покрупнее, и это уже кое-что. Но сейчас наши тени в космосе: мне ли не знать! Они как раз там.

Она поднесла ладони чуть ли не к самому пламени свечки, но ничего не помогало, ведь дрожь, исходящая от затерянных в космосе теней, проникает под кожу и пробирает глубже, чем до костей. Леденеет не только кровь, но сама душа.

Космический холод и благоговейный страх сковали и Рамона-Алонсо.

– А зачем он их туда посылает? – еле слышно прошептал юноша, ибо голос отказывался ему повиноваться.

– Этого мы никогда не узнаем, – отвечала старуха. – Он слишком себе на уме, слишком хитер. Но у него там друзья; он, верно, посылает наши бедные тени к одному из таких – поклониться, и передать послание, и потанцевать перед ним, прежде чем они вернутся обратно в ларец.

– Так они вернутся? – быстро переспросил Рамон-Алонсо.

– О да, – подтвердила старуха, – он их всегда возвращает. Он со своими тенями ни за что не расстанется!

– А что же это за духи? – полюбопытствовал юноша.

– Злые духи, – отвечала служанка.

Они посидели молча еще немного, дрожа всем телом, бледные и измученные, окоченевшие от внеземного холода. И если старое тело служанки легче пробирала дрожь, то юное сердце Рамона-Алонсо словно бы острее чувствовало муки своей тени.

– А еще духи, путешествуя от места к месту, частенько пролетают совсем рядом с Землей, и он высылает им навстречу тени, дабы поприветствовать гостей. Но прямо сейчас бедные наши тени совсем в иных пределах, – промолвила она.

– А зачем он отправляет их так далеко? – спросил он.

– Это все жажда власти, – объяснила она. – Свирепая жестокость. Мне ли не знать, как он злится и досадует; мне ли не знать его привычек! Ему не по душе, что ты разгадал его плутни. На моей памяти он заставлял тени часами танцевать без отдыха, потому что ему казалось, будто я работаю недостаточно прилежно. А я после того с ног валилась от усталости и словно бы постарела на много лет.

Оттого, что у нее вообще достало храбрости заговорить, пока все ее существо сотрясала ужасная дрожь, и не просто заговорить, а поднять голос против безжалостного тирана, во власти которого они оба оказались, на душе у Рамона-Алонсо отчего-то потеплело.

Вскорости служанка промолвила:

– Тени повернули обратно и летят домой.

Они посидели еще немного молча, выжидая. Ужас схлынул, чуть повеяло теплом – еле уловимо, так, что и не согреешься! – и словно бы немного ослабли мучительные оковы внеземного холода. Позаимствовали ли тени это тепло у Юпитера или у самого Солнца, ни Рамон-Алонсо, ни мудрая старуха не знали; но вот наконец служанка откинулась к стене и по ее дряхлому, изборожденному морщинами лицу разлилось умиротворенное спокойствие.

– Тени снова в ларце, – промолвила она.

Рамон-Алонсо резко встал, опустив левую руку на рукоять шпаги, – задрапированный плащом, выглядел он весьма внушительно, даже в смутном полумраке.

– Я отберу у него твою тень, – воскликнул юноша, – дабы не мучил он ее более! А моя останется в ларце, потому что я заключил с чародеем сделку, и еще потому, что мне нужно золото; но твою я тебе верну, и не будет он более ее истязать и терзать.

Рамон-Алонсо уже обещал ей это прежде, и тогда старуха с улыбкой отмахнулась от его слов; но сейчас он говорил с таким жаром, что Анемона видела: если решимость способна свершить задуманное, то дело, считай, сделано. И все-таки она покачала головой.

– У меня есть шпага, – заявил юноша.

Но служанка с жалостью поглядела на юношу.

– У него есть оружие куда более ужасное, – удрученно проговорила она.

При этих словах Рамон-Алонсо осознал, что в мрачном доме гораздо больше ценятся нематериальные сущности, нежели те, с которыми способны управиться люди. Он подумал о заклинании.

– Тогда я открою ларец, когда чародей отлучится, – заявил он. – И ты получишь назад свою тень, а моя останется в ларце.

И снова напомнила ему Анемона, что ларец с тенями не открыть никаким ключом.

– В магической книге я видел заклинание, которое отпирает замок! – рассказал юноша.

– И ты можешь его произнести? – воскликнула служанка.

– Нет, оно на китайском.

А надо сказать, что в те времена во всех испанских владениях не нашлось бы ни одного китайца. Испанские корабли не торговали с китайскими землями. Однако ж Рамон-Алонсо взвесил в уме эту эфемерно слабую надежду – и, повернувшись спиной к ведрам и метлам, задумчиво ушел к себе.