Блистающим утром, которое пришло даже в темный лес, пробившись сквозь многослойные зеленые кроны, проснулся Рамон-Алонсо и первым делом отыскал поломойку за работой – там, где она трудилась чаще всего, над запятнанным кровью камнем.

– Анемона, – промолвил он, – а я побывал в Арагоне!

– Ах, Арагона, – с тоской откликнулась она. – Правда ведь, там красиво?

И Рамон-Алонсо принялся рассказывать о красоте Арагоны – красоте, осеняющей улочки и зеленые своды; и о широких равнинах, что дремлют вокруг деревни, изукрашенные мириадами цветов, и о шпилях, что вознеслись над домами и деревьями и черпают солнечный свет прямо с поверхности солнца, подобно планетам в эфирной выси. Он рассказывал о приветных голосах колоколов, что разливаются в летнем воздухе, словно беспричинное веселье в собрании степенных старцев. Всякий бы восхвалил красоту Арагоны!

А затем юноша назвал Анемоне с десяток имен нынешних жителей деревни и пересказал байки о тех, кто постарше, – все то, что узнал из болтовни девиц, – но старуха-служанка лишь удрученно качала головой и просила рассказать ей еще и еще про улочки и зеленые кущи. Так что Рамон-Алонсо повел речь и про них, и про гранатовые рощи; но даже тогда на старческом лице то и дело отражалась печаль, и служанка, понурив голову, бормотала:

– Все переменилось. Ничего не осталось.

И только когда Рамон-Алонсо заговорил о далеких холмах и о крохотной долинке с речушкой, которая, звеня, течет через Арагону, служанка словно бы утешилась и внимала рассказчику, сидя рядом со своим ведром: так умиротворенная радость нисходит на мир, когда старик-священник, раскинув руки, благословляет какой-нибудь безмятежный вечер.

При виде ее лица, – пока стояла она на коленях подле ведра, откинувшись на пятки, уронив руки и молитвенно сложив ладони, и с тихим восторгом ловила каждое слово рассказа о той древней Арагоне, что жила в ее давних воспоминаниях, – Рамон-Алонсо твердо решил, что бедная женщина непременно должна снова побывать в родной деревне и гордо предъявить тень свою всем тамошним жителям.

И заявил юноша:

– Я раздобуду тебе тень. Учитель смастерит для тебя фальшивую.

По-мальчишески самонадеянный Рамон-Алонсо нимало не сомневался, что чародей сделает это для него, стоит только попросить, а если и нет, то всенепременно выполнит просьбу ради его деда, который обучил мага охоте на кабана.

Но служанка воскликнула:

– Фальшивая тень! Да что в ней проку? Это же просто лоскут тьмы. У него моя собственная распрекрасная тень; а клочья мрака на что годны?

И все это время на полу рядом с нею лежала тень юноши – не хуже любой другой. Рамон-Алонсо молча улыбнулся и ничего не сказал.

И вот юноша поспешил в кабинет, посвященный магии: он знал, что чародей его уже ждет. И первое, что сказал Рамон-Алонсо, переступив порог и различив выступающий из сумрака черный силуэт мага:

– Господин, не сделаете ли вы для меня еще одну тень, чтоб я отдал ее служанке?

– А на что бы ей сдалась тень? – удивился маг.

– Не знаю, – отвечал Рамон-Алонсо, – но мне очень хотелось бы оделить ее тенью.

– Такие дары ведут только к праздности да безделью, – буркнул маг. – Она пойдет с этой тенью по деревням и станет там похваляться ею среди вещей обыденных и будничных. А это приведет ее лишь к житейской прозе, ибо что может быть обыденнее и суетнее, чем тень?

Юноша пришел в замешательство: ответа у него не было.

– Мне бы хотелось сделать ей какой-нибудь пустяковый подарок, – наконец нашелся он.

– На такой случай есть брошки и прочие мирские побрякушки, – отвечал маг, – но мудрость, которую я черпал на протяжении столь многих веков, не для таких, как она.

– Прошу тебя, дай мне тень во имя моего деда, который обучил тебя охотиться на кабанов, – настаивал Рамон-Алонсо.

– Доктрину, преподанную мне этим великим философом, даже упоминать не должно рядом с суетным ничтожеством поломойкиной тени, – проворчал маг. – Однако раз уж ты заклинаешь меня этим могущественным высокоуважаемым именем, я сделаю тень, о которой ты просишь. Зови старуху сюда, пусть встанет в дверях, чтобы я скопировал ее тень, как это делают художники.

И Рамон-Алонсо тотчас же покинул кабинет, посвященный магии, чтобы поскорее принести служанке добрую весть, и обнаружил ее рядом все с тем же камнем.

– Учитель сделает тебе тень – отличную новую тень! – воскликнул он.

Но радостное предвкушение юноши не нашло никакого отклика в ее изможденном, усталом лице, она лишь повторила невесело и презрительно:

– Это всего-навсего лоскут тьмы. Знаю я эти его клочья мрака!

И спросил Рамон-Алонсо:

– Неужто и моя тень – это самая обыкновенная тьма? Разве моя тень – просто-напросто клочок мрака? – И он указал на свою тень, лежащую на полу рядом с ведром.

– Твоя! – охнула старуха. – Нет, что ты! У тебя-то тень настоящая. Ладная, гибкая, упругая тень; такая красивая, глянцевитая, юная. Славная шелковистая тень, отрада для полевого разнотравья! Да, вот это – тень. Благослови нас Господь, остались еще в мире тени!

И рассмеялся Рамон-Алонсо, услышав такие ее слова.

– Эта моя тень ровно такова, какую получишь и ты, – весело промолвил он. – Учитель сам ее сделал.

– Он ее сделал? – воскликнула старуха. Дыхание у нее перехватило.

– Да, – усмехнулся Рамон-Алонсо. – Сделал два дня назад. А ты ее уже много раз видела и так ничего и не заметила, пока я сам тебе не сказал.

– Увы твоей тени! – запричитала служанка. – А я ведь тебя предупреждала! Твоя чудесная юная тень – в его мерзостном ларце! Увы твоей серой тени, стройной и статной! А я ведь тебя предостерегала, предостерегала же! Ох, и что же ты натворил? Я же предупреждала! Такая хорошая была тень! А теперь она у него на посылках: летает за пределами мира или куда бы уж там он ни послал ее, достав из ларца; выполняет его нечестивые поручения и якшается с демонами.

– Но разве эта тень недостаточно серая и недостаточно гибкая? – настаивал Рамон-Алонсо, указывая на ту, что лежала у его ног: здесь, в доме, она выглядела бледновато, но под солнцем и на траве была вполне себе нужного густо-серого оттенка, в чем юноша уже имел возможность убедиться. – Ты же сама только что ее нахваливала!

– Так я ж не знала, – простонала старуха. – Я ничего не знала.

– Неужто другие тени лучше? – спрашивал Рамон-Алонсо.

Но старая служанка горько плакала, склонившись над ведром. Юноша подождал немного; она все рыдала.

– Да полно тебе, – увещевал Рамон-Алонсо. – Пойдем, господин сделает тебе новую тень.

Но поломойка покачала головой, не унимая слез. Когда же юноша понял, что старуха непонятно почему оплакивает его собственную тень и никакие его доводы не могут бедняжку утешить, он наконец ушел вместе с тенью, которая довела служанку до слез. И вернулся он в кабинет, посвященный магии; и в самом сердце тьмы вновь обозначился черный силуэт чародея.

– Она не придет, – сказал юноша.

И Магистр Магии отчего-то поспешил перевести разговор на другое.

– Тогда мы приступим к рассмотрению различий и родства между разными металлами и золотом, чтобы выбрать те, которые можно с наименьшими затруднениями преобразовать и привести к той структуре первоэлемента, которая и формирует металл более редкостный. А это, как всем известно, достигается посредством философского камня, правильному обращению с которым я научу тебя завтра, вместе со всеми заклинаниями, к тому прилагающимися, ибо есть специальная риторика, или наука о заклинаниях, относящихся исключительно к использованию этого камня.

И разложил маг на пюпитре перед Рамоном-Алонсо несколько неокатанных кусочков разных металлов – небольших, чтобы удобно было взять в руки. О них прочел он лекцию, вложив в нее весь объем знаний о горных породах, составляющих нашу планету, – а за время долгого своего бытия на Земле узнал он и впрямь немало.

– В свинце структура первоэлемента ближе всего к тому, что потребно для формирования структуры золота. Такое устроение, сиречь соединение частиц друг с дружкой, несложно было бы объяснить, если бы не одно но; кабы не это обстоятельство, свинец можно было бы играючи превращать в золото. Я разумею цвет. Ведь в конечном расположении частиц, когда все прочее уже понятно, есть некий отдельный их аспект, который отвечает за цвет, – из всех обыденных свойств он менее всего поддается пониманию.

– Цвет? – переспросил Рамон-Алонсо: его блуждающие юношеские фантазии разом вернулись обратно в эту сумрачную комнату, стоило юноше услышать, как маг приписывает удивительные свойства цвету, с которым сам он был коротко знаком всю свою жизнь.

– О да, – кивнул маг, – это внешнее проявление всех материальных сущностей, что нам известны, и однако ж природа цвета всегда озадачивала, озадачивает и ныне, величайших мудрецов в роду людском. В силу одной лишь этой причины многие отказались от изучения материи, ибо нет у них желания бороться с трудностью в таком тривиальном деле, как поиски смысла и пользы в вещах материальных. К другим областям исследования, при всей их сложности, нас манит возможность обрести бесценную награду; ну да тебя они не касаются, ты выбрал дисциплину немудреную и банальную, ее-то мы ныне и изучаем. Итак, цвет зависит от структуры первоэлемента в его наиболее слабовыраженной форме. Если бы в мире существовал только один цвет, мы рассудили бы, что именно так свет естественным образом воздействует на поверхности. Но цветов четыре, так что они, видимо, зависят от прихотливого и сложного варьирования поверхностей… Так вот, природа золота такова, что где бы и как бы его ни обработали, измельчили, расплавили или разломали на куски, поверхность его всегда желтого цвета; посему необходимо воздействовать на точное расположение частиц, которое в других металлах дает другие цвета, нежели желтый, – иначе трансмутация не будет завершена. Если бы не этот цвет, превращать свинец в золото оказалось бы проще простого – легче любой другой задачи при работе с материальными сущностями. Кабы простецы соглашались счесть золотом все то, что есть золото по сути своей, даже будь оно черного цвета, никаких сложностей не возникло бы; но они, как выяснилось, в этом отношении куда как упрямы.

И вот, взяв кусок железного колчедана, маг объяснил, как, сплавив вместе разные металлы, исследователь может получить цвет одного, твердость или мягкость другого и смешать их так, чтобы соединение весило ровно столько, сколько нужно; вот тогда оно отлично сгодится для того, чтобы претерпеть изменения под воздействием философского камня.

Что за превосходную лекцию о подготовке к трансмутации прочел маг в тот день, держа перед собою образцы всех металлов! Такие если в мире и звучали, то нечасто – ведь материалом для рассуждений ученого стала мудрость предшествующих эпох, в то время как буквально несколько веков спустя изучение философского камня было предано забвению. Однако ж кто смог бы оценить сравнительные достоинства лекций о трансмутации, учитывая, что читают их обычно втайне, в полумраке, перед аудиторией, состоящей из одного, от силы двух учеников?

А Рамон-Алонсо послушно внимал; и не потому (как можно было подумать), что поселился он в этом полутемном доме, дабы научиться трансмутации, но потому, что выжидал удобного случая, дабы маг, будучи в хорошем настроении, еще раз отпустил его в поля суетности и легкомыслия. И только когда наступил вечер и маг отослал его прочь из сакральной комнаты, чтобы, как уже догадывался Рамон-Алонсо, поиграть в какую-то тайную игру со своими пленными тенями, юноша с прозорливостью юности понял: его наставник гораздо выше ценит то, что получил в уплату и спрятал в своем ларце, нежели любые познания, которые только может передать ученику, выполняя свою часть сделки.

В тот вечер Рамон-Алонсо не пошел искать Анемону, потому что видел, как та встревожилась и опечалилась при виде его новой тени. Ему пришло в голову, что старуха расстраивается из-за собственной утраты, и он задумал повторить предложение мага спустя несколько дней, когда служанка немного подуспокоится. Рамон-Алонсо твердо решил про себя, что у нее всенепременно будет новая тень и сможет она побывать в своей родной Арагоне, не подвергаясь насмешкам и безо всякого вреда для себя.

Тем вечером поднимался он по каменной лестнице к себе в спальню, держа в руке фонарь, в котором шипела и плевалась жиром сальная свеча с размочаленным фитилем, и на одной из ступеней вдруг закралась ему в голову мысль, что не все ладно с его тенью. Но Рамон-Алонсо посмотрел на нее снова и перехватил фонарь увереннее, и мысль ушла, а вместе с нею и страх.