К вечеру мы вышли на окраину городка, зажатого меж двух скальных отрогов. На огромном вросшем в землю валуне было выбито: Кьяваре-дель-Гьяччо. Подобных поселений на нашем пути встречалось немало: каменные дома, узкие улочки, колокольня, торговая площадь. Всё однообразно до огорчения, словно под копирку делано, поэтому дорогу к трактиру спрашивать не пришлось. Он находился у торговой площади. Над дверью висела скособоченная вывеска: «Беглый король Орацио».

Возле длинного крыльца валялся пьяный мужик. Он бормотал нечто понятное только ему одному и тыкал пальцем в сторону конюшни. Я обошёл его, поднялся по рассохшимся ступеням и толкнул дверь.

Первое, что бросилось в глаза — камин. Такой же, как в Форт-Хоэне, только с беснующимся огнём в топке. Свободных мест за столами не было, заведение пользовалось спросом. Я прошёл к бару, бросил перчатки на стойку и потребовал:

— Пива и мяса.

Хозяин щёлкнул пальцами, и пухлая служанка, подметавшая пол, кинулась в кухню.

— С клиентами у тебя полный порядок, — как бы между прочим сказал я, и отпил из кружки. Пиво — хороший имперский стаут[1], крепкий, как железо, и тёмный, как небо в новолуние. Люблю такое. Навевает воспоминания о лучших днях в Форт-Хоэне.

— Не жалуюсь, — буркнул хозяин.

— Как насчёт комнаты?

— Свободных нет, — хозяин наполнил две кружки пивом и поставил перед нами.

— А в связи с чем?

— В горах к югу отсюда сошла лавина, перекрыла дорогу. Теперь все, кто шёл на побережье, вынуждены ждать, покуда расчистят завалы.

Мы шли с севера, от Узкого перешейка, так что сошедшая лавина не наших рук дело.

— Если не боитесь вони, то можете переночевать в конюшне, — предложил хозяин. — Там теплее, чем на улице.

Вернулась служанка, поставила миску с варёным мясом и картофелем. Вилок не подала. Мясо было горячее, только что из горшка, пар так и валил от него. Я вынул нож, ткнул кусок, Гнус потянулся к миске пальцами.

— А когда расчистят?

— А пусть бы никогда и не расчистили. Мне от завалов чистая выгода. С вас восемь медяков.

— За ужин и стойло в конюшне? — едва не подавился Гнус. — Да тут всех делов на три медяка…

Гнус активировал «Добродушие мошенника». Когда он такое проворачивал, люди становились более податливыми на уговоры, а особо внушаемые готовы были снять штаны и бежать за ним хоть на край света, или за ближайший угол, если дело касалось трактирной шлюхи. У меня в подобном ключе работало «Коварство палача», однако оно больше было приспособлено для отвлечения людей, а не для уговоров. Я редко им пользовался.

На хозяина «Добродушие» не подействовало.

— Восемь медяков, — хлопнул он ладонью по стойке. — Это только за ужин. Стойло бесплатно.

Он ещё и смеётся. Ладно, пусть банкует, мы в другом месте сэкономим.

Конюшня то ещё место для отдыха, поэтому спал я плохо. Пищали мыши в углу, кололось сено. К утру кое-как забылся, но только начало что-то сниться — прилетел удар в голову, да такой звонкий, что сон как рукой сняло. Конюшня наполнилась криками, светом. На меня навалились четверо. Я и сделать ничего не успел, как уже лежал опутанный верёвками. Ещё трое вязали Гнуса.

— Это они! Они! — бесновался кто-то за линией света.

По голосу, похоже, хозяин трактира.

— Точно они?

Меня вздёрнули на ноги и сунули факел в лицо.

— Этот меж ними за старшего, — закивал головой трактирщик. — А второй мошенник. Он меня «Добродушием» развести пытался, да только не знал, что на мне печать невосприимчивости.

— А в чём проблема, уважаемый? — хлопая глазами, возмутился я. — Тебе сполна заплатили.

— В чём дело? — продолжил бесноваться трактирщик. — Ты спрашиваешь, в чём?

Он подобрал мои перчатки и меня же с силой хлестнул по щекам. В душе колыхнулась обида: подняли пинками ни свет, ни заря, по морде настучали. Хреново как-то у них тут с гостеприимством.

Я напрягся, пытаясь выдернуть руки из верёвок — нет, не получится, крепко связали. Но выбираться из ситуации надо. Чего доброго, эти визитёры прибьют ненароком, а я хоть и потерял цель жизни, однако в объятья к Великому программисту не тороплюсь.

— Развяжи, — потребовал я, одновременно включая «Угрозу».

Волны зла заполонили конюшню. Я сам ощутил, как они пропитывают воздух вязкой грязью и обволакивают тех, кто держал меня и Гнуса. Приятно чувствовать подобную мощь, даже Рыжая Мадам такой не обладала. Сейчас я вас…

Сзади ударили по затылку, и вся моя мощь обмякла.

Очнулся я, когда в окошечко над стойлом глядело солнце. Руки по-прежнему были связаны, Гнус сидел рядом, хлюпал носом. Увидев, что я открыл глаза, усмехнулся разбитыми губами.

— Ну, ты и дурак, подёнщик. Конченый болван. Кто ж так угрожает? Надо по кругу стегать, а не только тех, кто перед тобой. И вот результат, — он скислил рожу. — Теперь бошки поотрубают.

Насчёт бошек он, наверное, прав. С местных станется. Вон как навалились. И насчёт «Угрозы» прав. Прежде я как-то не задумывался, направлял всю силу на собеседника, и плевать на тех, кто сзади. А задние, оказывается, под воздействие «Угрозы» не попадают. Запомню.

— Ладно, не ной. Я уже по новой зарядился. Подойдут — так шандарахну!

— Шандарахальщик херов, — сквозь зубы выругался Гнус. — Они уже печатей везде наставили. Кто с козырей ходить начинает?

— Ты поучи меня ещё.

— И поучу! Надо было сначала узнать, чё хотят, потом дождаться момента и уж тогда действовать. А теперь… Точно бошки поотрубают. Зря я от бабушки ушёл.

— Что ж они нас сразу не кончили?

— Всё должно быть по правилам. Сначала суд, потом казнь. Это тебе не Западные феоды, где всё наоборот.

— А театр предусмотрен?

Если удастся подняться на сцену, можно повторить успех Ландберга. Соло Жадный-до-смерти покажет им, как надо…

— В Южных марках так не принято. Здесь люди на сцене поют и танцуют. И стихи читают. Варвары, одним словом.

Гнус сжался и заскулил, как больная собака на луну.

— Не ной, говорю. Выберемся.

Конюшня снова наполнилась звуками. Дверь в стойло распахнулась от удара ногой, и зычный голос трактирщика прошёлся по ушам:

— На площадь их!

Нас схватили под руки и волоком потащили на улицу. Я включил «Угрозу» — никто даже не почесался. Можно попробовать «Луч». Но что это даст? Перемещусь метра на четыре, а дальше? Почему люди не летают? Взлететь бы на ту горку и показывать сверху средний палец. Хотя с той горки не разглядят, слишком уж высоко.

На площади собрался весь городок. Обстановка хмурая, в отличие от погоды. Слева на длинной скамье сидели местные авторитеты — нарядные, словно на праздник собрались. Перед ратушей, сложив руки на животе, стоял невысокий человек в сером балахоне. У меня ёкнуло сердце. Не иначе судья, и скорее всего с большими полномочиями вплоть до смертной казни. Неужели ради нас прибыл? За спиной у него выстроились в линию два десятка кондотьеров. У четверых заряженные арбалеты, остальные — доспешная пехота. Рожи равнодушные и сытые.

По центру площади в землю был вкопан столб. Обычно на таких висят доски с объявлениями, дескать, надо делать так, а не иначе, а за неисполнение будет то-то и то-то. Но здесь было другое. Чуть ниже уровня головы среднего человека было просверлено отверстие, из которого свисала широкая кожаная петля.

Я сглотнул.

— Гаррота.

— Кто? — не понял Гнус.

— Гаррота, — повторил я. — Сейчас привяжут к столбу и винтом затянут вон тот жгут на шее.

Перед человеком в балахоне стоял на коленях селянин в перепачканном глиной фартуке. Нас подтащили и бросили рядом. Я попытался рассмотреть лицо балахонщика, заглянул под капюшон, но тот слишком низко опустил голову, словно монах в покаянии. Удалось разглядеть лишь гладкий подбородок и полные красивые губы.

— Это баба, — шепнул я Гнусу.

— И чё, нас теперь отпустят?

— Хороший вопрос. Женщины более милосердны. Плачься, как ты любишь, и появится шанс.

Балахонщица подала знак, трактирщик пнул селянина в спину, выталкивая его вперёд, и тусклым голосом начал перечислять прегрешения:

— Не заплачены подати за четыре тайма. Не оплатил пошлину за проезд через перевал. Взял в долг тридцать медяков у мастера Винсенто и не вернул.

— Я вернул! — заверещал селянин. — Вернул! Но дон Винсенто потребовал проценты в два раза больше обычного. Я бедный человек, у меня семья. Лавина перерыла дорогу, я не могу отправиться на торг к побережью, чтобы продать горшки. Великодушная донна, помилуйте, только это помешало мне заплатить подати в казну маркграфа и вернуть остатки долга дону Винсенто.

Со скамьи поднялся один из авторитетов и огладил бороду.

— Великодушная донна, я потребовал с должника свой законный процент. В своде законов маркграфа Салуццо указано, что…

— Сядь, Винсенто. Я знаю законы марки и не нуждаюсь в твоих подсказках. Дальше, трактирщик.

— Так же обвиняемый занял у мастера Сандро двенадцать медяков, но вернул лишь половину. Итого недоимков: одна серебряная монета, восемьдесят четыре медяка, что выше допустимого на тридцать четыре медяка.

Балахонщица указала на столб:

— Взыскать!

Кондотьеры подхватили селянина под мышки и поволокли к столбу. Тот не сопротивлялся, лишь хныкал и просил дать ему ещё время. Но время слишком дорогой товар. Селянина подтащили к столбу, накинули на шею петлю. Двое кондотьеров ухватили за руки, третий начал крутить винт. Петля сжалась, селянин захрипел, по телу побежали судороги, язык вывалился. Наступила такая тишина, что стало слышно, как скрипит, затягиваемый винт.

Площадь замерла. Кто-то заскулил, но большинство следило за действом с нескрываемым интересом. Не часто случались развлечения в этом городишке. Наконец, тело селянина обмякло. Винт раскрутили, труп оттащили в сторону.

Вот и вся история: быстро, чётко, точно по сценарию. Такое можно на поток ставить.

Балахонщица повернулась к нам.

— Это кто?

Трактирщик кинул ей под ноги мои перчатки. А они здесь причём?

— Обратите внимание, великодушная донна — это перчатки Донато дель Конте, командира отряда кондотьеров. Он оставил их в залог до уплаты долга за выпитое пиво, но так и не уплатил. А потом их украли. И каково было моё удивление, когда этот, — он указал на меня, — явился в мой трактир и положил их на стойку.

Так вот в чём проблема. В перчатках! Их дала мне Рыжая Мадам за создание нового клана. Мы перебили кучу червивых, а потом…

— В какую сумму ты их оцениваешь?

— Пять серебряков, донна. Хватит для взыскания с обоих.

Я начал поднимать с колен. Господи, как умирать-то не хочется.

— Послушайте, как вас там… Донья…

Трактирщик надавил мне на плечи.

— Держи свой гнилой язык за зубами, венед!

— Пусть говорит, — остановила его донна.

Я повёл плечом, сбрасывая руку трактирщика, и всё-таки поднялся.

— Эти перчатки я получил в качестве оплаты за выполненную работу. Я их не воровал. Я не могу доказать этого, моим словам вы поверите вряд ли — и правильно сделаете. Кто же верит незнакомцам на слово? Но если вы отправите гонца в замок Форт-Хоэн, то там подтвердят всё мною сказанное.

Никто, разумеется, мой рассказ в Форт-Хоэне подтверждать не станет, ибо никаких гонцов туда не пустят. В лучшем случае покажут кулак, в худшем, перебьют арбалетчики. Но я выиграю время. Пройдёт несколько таймов, прежде чем гонцы вернуться и смогут упрекнуть меня в нечестности. К этому моменту я как-нибудь выберусь. Обязательно.

— Где находится твой Форт-Хоэн? — спросила донна.

Купилась. Теперь у меня точно есть шанс выбраться.

— Он находится в горной долине в двух днях пути на север от Брима-на-воде. Это феод владетельного герцога Куно фон Гогилена. Я… — донна молчала, и я решил придать себе некоторый вес, немного приукрасив действительность. — Я был оруженосцем герцога, его инстантом, — при этих словах Гнус вытаращился на меня. — Гибель герцога в бою с кадаврами вынудила меня удалиться в изгнание.

С приукрашиванием я, кажется, перестарался, но это произвело впечатление на жителей городка. Из обычного наёмника я превратился в человека с положением, которого просто так на гарроту не отправишь. Чего нельзя сказать о Гнусе. Придётся ему одному за пять монет расплачиваться. В принципе, такой исход меня тоже устраивал.

Трактирщик почесал подбородок.

— Донна, видимо я поторопился, обвинив в краже благородного господина… — он посмотрел на меня, ожидая, что я назову своё имя. Я не назвал. — Наверняка во всём виноват его слуга. Надо взыскать плату с него.

— Да никакой он не оруженосец! — взвыл Гнус. — Кого вы слушаете? Это обычный подёнщик, ходит от деревни к деревне, ищет квесты на боссов. Я его впервые здесь увидел!

— Это не так, — покачал головой трактирщик. — Они пришли в мой трактир вместе и вели себя как давние знакомые.

Я повернулся к Гнусу и взглядом сказал: прощай. Кондотьеры схватили его под руки и повели к столбу. Он шёл покорно, как и селянин, только оглядывался то на меня, то на донну и скулил:

— Да… Погодите вы. Погодите! Не оруженосец он, не оруженосец. Соло, ну признайся же. Пожалуйста. Госпожа донья… остановите их. Я вам пригожусь. Я такое знаю. У меня столько информации. Вам кадавры сапоги лизать будут. Да погодите же вы!

Он надеялся, что сможет, как когда-то меня, убедить балахонщицу в своей нужности. Но у всего есть конец. Пришёл он и к Гнусу. Давно пора. Кондотьер накинул ему петлю на шею, заскрипел винт. Гнус выгнулся, забился в судорогах. Неприятно было наблюдать, как выкатываются из глазниц его глаза, всё-таки нас связывало общее прошлое, и не всегда плохое. Но кто-то из двоих должен выжить, и лучше, если этим выжившим буду я.

— Достаточно, — взмахнула рукой донна.

Кондотьеры раскрутили винт, сняли с шеи Гнуса петлю, и он съехал по столбу на землю.

Зрители зароптали. Прерванное зрелище не понравилось никому, в том числе и мне. Кто-то даже высказался неосторожно в адрес судейства.

Донна шагнула вперёд, и ропот прекратился.

— По законам марки нельзя взыскивать с невиновного…

— Да, да, я невиновен, — зашептал Гнус.

— …и отпускать должника. Маркграф Салуццо накажет каждого, кто потворствует беззаконию, ибо беззаконие есть наитягчайший грех. И потому мы не будет взыскивать с невиновных, но только с тех, кто действительно виноват.

Пока она говорила, я прислушивался. Голос казался знакомым до жути. Женщина старалась изменить его, намеренно переходя на пониженный тон, но постоянно срывалась, потому что ситуация казалась ей смешной. С чего бы ей веселиться?

Балахонщица откинула капюшон.

— Эльза?

Сукина дочь!

Я поперхнулся: нашла меня всё-таки. Блондинка быстрым шагом подошла ко мне и прошипела, глядя в глаза:

— А ты на что надеялся, грязный подёнщик? Что я о тебе забуду? — и выкрикнула. — Взыскать с него!

Если бы руки мои не были связаны, а над левым плечом поднималась рукоять Бастарда… Эх, лучше бы я не выполнил то задание по созданию клана.

Я не стал ждать кондотьеров, и сам шагнул к столбу. Спастись теперь точно не получится, так хоть покрасуюсь напоследок. Пусть местный народец запомнит меня такого смелого!

— Подвинься, — пнул я мошенника, и тот поспешно отполз в сторону, освобождая место.

Эльза сама накинула мне петлю на шею и сделала два оборота винтом, затягивая так, чтобы широкий кожаный ремень сжал горло, но не сдавил. И поинтересовалась:

— Не жмёт?

— Терпимо.

— Знаешь, чем хороша гаррота, подёнщик? Можно умирать долго. Ты ведь никуда не торопишься?

— Что ты, дорогая, конечно, нет.

Она играла со мной, я отвечал тем же. Со стороны это выглядело милой беседой, и только Гнус, ползающий у нас под ногами, не обманулся фальшивым улыбкам и скулил:

— Госпожа моя Эльза, как я рад снова видеть вас во здравии. Если бы вы знали, как я скучал. Мне искренне вас не хватало. А то, что я сдал вас этому подёнщику — ложь. Гнусная ложь. Обвинения завистников. Не верьте им, верьте мне, вашему Гнусику. Я вас никогда не предам. Как же я скучал.

Эльза сделала ещё оборот. Я втянул в себя кусочек воздуха и подмигнул ей.

— Знаешь, милая… знаешь… что я сделаю с тобой после всего этого?

— Что?

— Трахну. А ты будешь извиваться и требовать ещё.

Хорошая мысль, кстати. В штанах зашевелилась жизнь, а в памяти всплыл образ обнажённой бюргерши. Как мы с ней на кровати в трактире кувыркались. Широкие бёдра, открытая грудь… Неужели она действительно меня задушит? После всего, что между нами было…

В ухо ударил шёпот:

— Барон Геннегау ждёт меня. Я и без того задержалась дольше обычного. Прощай, Соло.

Воздуха поступало всё меньше, в голове ключом била кровь, изо рта рвался хрип. Ноги ослабли, подогнулись, и под тяжестью собственного тела я стал душить себя сам.

Звякнул колокольчик.

Вот он предвестник райского будущего. По интерфейсу побежали цифры: 3400, 3399, 3398, 3397… Они бежали по убывающей и так быстро, что я едва успевал их отслеживать. И только под конец наметилось замедление: 0012, 0011, 0010, 0009… А умирать, оказывается, не так уж и страшно. Это поначалу бьёт мандраж, расползаясь по телу вязкой дрожью. А когда перед глазами начинает маячить свет в конце туннеля, всё возвращается на круги своя. Вот и сейчас… Лёгкие заработали в полную силу, я закрыл глаза, улыбнулся. В потусторонний мир надо входить с улыбкой…

Сверху обрушился поток холодной воды.

— Вставай, разлёгся тут.

Голос женский, но не Эльза. И тоже знакомо. Доводилось когда-то слышать.

Я лежал на земле, мокрый, в грязи. Перед глазами нависла ослиная морда, на шее мотался колокольчик и издавал мелодичное динь-динь-динь. Это его звон я слышал…

На ослике сидела старуха Хемши.

Эльза стояла у столба с искажёнными в злобе губами. Горожане и кондотьеры смотрели на старушку с благоговением. Гнус кланялся ей и приговаривал:

— Госпожа моя Хемши, как я рад видеть вас во здравии. Если бы вы знали, как я скучал. Мне искренне вас не хватало. А то, что я якобы переметнулся к этой твари Эльзе, так то наговоры. Не верьте. Завистники, вы же понимаете. Верьте мне, вашему Гнусику. Я вас никогда не предам. Ох, как же я скучал.

— Молчи, клоп, — старушка уколола его взглядом. — А ты, венед, подымайся.

Я бы встал, честно, но сил не было. Поганая гаррота выкачала из меня всю жизнь, остались лишь две жалких единицы. Даже просто шевельнуться было трудно.

Бабка повела рукой, и интерфейс отозвался новой пробежкой цифр, только уже по восходящей.

На вас снизошло благословение старухи Хемши

Ваше здоровье восстановлено полностью

Жизнь влилась в тело как крепкий заряд электричества, аж передёрнуло. Появилось желание дышать полной грудью и двигаться. Ослик тряхнул головой, словно приветствуя меня, на шее снова звякнул колокольчик.

Я поднялся, вытер ладони о жилет.

— Здравствуйте, бабуля. Хорошо выглядите. Щёчки розовенькие, да и шепелявить разучились.

— То для осторожности было, — хмыкнула старуха. — А нынче мне скрываться не от кого, — и причмокнула. — Что, опять вляпался?

Мне почудились материнские нотки в её голосе, как будто она беспокоилась обо мне. Но это вызывало скорее опасение, чем радость.

— Что вы, родная моя, куда тут вляпаться можно? Вляпался я, когда ыы меня в домике своём на растерзание толпе бросили. А здесь так, лёгкое недоразумение. Всё нормально, можете дальше ехать.

Старуха хмыкнула неодобрительно, дескать, тебе не только кислород перекрыли, но и голову напекло, и велела трактирщику:

— Плесни-ка на него ещё ведро, а то он никак не очухается. Бормочет ерунду всякую.

Народ повиновался бабке беспрекословно, то ли бафф у неё мощный, ни одна печать не спасает, то ли уважали, а скорее всего, и то, и другое. Трактирщик подхватил ведро и кинулся к колодцу. Я с опаской посмотрел, как он деловито крутит колесо: ведь и в самом деле окатит.

— Ладно, бабуль, не надо воды. Забыли о прошлом. Рад вас видеть. Говорите, чего хотите, я выслушаю.

То, что появилась она здесь не просто так, понятно без объяснений. Можно подумать, специально стояла за углом и ждала, когда бюргерша меня к столбу привяжет, а теперь, разумеется, я её должник. Вопрос в том, чего старуха потребует за спасение.

— Ну-так слушай. Нужно мне от тебя того же, что и в прошлый раз. Иных поручений к тебе покамест не будет.

Получено задание «Добыть осколок Радужной сферы»

Принять: да/нет

Время выполнения: —

Штраф за отказ: проклятье старухи Хемши

— А что значит проклятье старухи Хемши? — спросил я.

Ответил Гнус, вернее, показал: выпучил глаза, высунул язык и чиркнул пальцем по горлу. Весьма красноречивый жест. Пришлось нажимать «да».

— Вот и правильно, — кивнула бабка. — Осколок найдёшь в Ледяном городе. Но прежде завернёшь к Беззубому Целовальнику, у него к тебе тоже дело. Гнус дорогу покажет. А уж потом за осколком. А ты, — бабушка стрельнула глазками в Эльзу, — ему в помощь будешь. И без выкрутасов, а то хвост-то я тебе прижму. Поняла?

Блондинка не ответила, но по тому, как налилось краснотой её лицо, стало ясно: поняла, и сделает всё, что потребуется. Ну, или почти всё. Старуха Хемши — не барон Геннегау. Была в ней сила, которой никто не хотел противостоять, и похоже я единственный, кто с этой силой пока знаком не был. Надо будет расспросить Гнуса с пристрастием, что тут и почём.

Старуха дёрнула повод, и ослик зацокал копытцами по дороге, а я подмигнул Эльзе:

— Ну что, ведьмочка, в койку?

[1] Сорт тёмного пива.