В окно номера заглянул солнечный луч. Неужели скоро зиме конец? Да нет, еще самый разгар!

Вадим вскочил с кресла в каком-то лихорадочном состоянии. Машинально зажег сигарету, тут же ее погасил, рывками оделся, разбрасывая вещи по номеру, и, выскочив из гостиницы, не стал ловить такси, а побежал. Его мучило, раздражало, будоражило нечто такое, что он мог избыть только движением, безумной гонкой.

Когда-то давно один мудрый психотерапевт посоветовал ему с его безудержем кататься на велосипеде. Но на велосипеде он как раз и не умел!

Он бежал по скользкому тротуару, садился в троллейбус, проезжал две-три остановки и вновь выскакивал, охваченный нетерпением, которое в городском транспорте невозможно было унять, а на улице он усмирял его удивляющим прохожих бегом. Вадим бежал к ней, к своей Виктории. Как он мог так долго терпеть? Как ему удалось почти забыть о ней, а если и думать, то с такой холодной отстраненностью? Не была ли вся эта поездка с ее «строго научным» заданием простым предлогом, чтобы увидеть Викторию?!

Он словно заново разглядывал людей, — идущих, бредущих, снующих по тротуару, — точно это были люди какой-то неизвестной планеты. Они его и впрямь удивили — москвичи третьего тысячелетия. Казалось, одиночество стало для всех страшной обузой и каждый готов был в любой момент принять сигнал сотового телефона и подать свой голос в ответ — на улице, в троллейбусе, в магазине, на остановке.

— Я только что вышла от врача. Диагноз сейчас прочту. Погоди, достану бумажку.

— Ты где? Принимаешь ванну?

— Еду мимо Покровских Ворот. Через три минуты буду у тебя.

Весь современный мир был опутан гигантской технической сетью, дающей возможность непрерывно окликать друг друга в любой точке Земли, нигде не чувствовать одиночества.

А Вадим был точно из другого века. Когда он общался с самыми близкими людьми — он надеялся только на воздушную связь. Все прочее казалось грубым и ненастоящим. В его распоряжении оставались только смутные, живые, невыговариваемые чувства. Неуправляемые смешные порывы. Непроизносимые детские слова. Может быть, он посылал их через океан, может быть, и нет. И Виктория то ли получала их в московской сутолоке, то ли не получала — слова, которые он ни под каким видом не произнес бы по мобильнику. Разве он назвал бы ее своей «дурашкой»? Нет, никогда! Способ, который он избрал для общения, был уже непонятен большинству населения планеты.

Его понимали лишь редкие и редкостные чудаки — наподобие того давнего московского знакомца, немолодого профессора, которого Вадим случайно встретил в Тургеневской библиотеке. Профессор увлеченно рассказал ему о тайном жгонском языке, на котором в российской глубинке изъяснялись профессиональные валяльщики валенок — в особенности в присутствии клиентов. Бог мой, где сейчас валенки? И где жгонский язык? Его секрет оставался ведом, пожалуй, лишь этому смешному чудаку!..

Вот и небольшой парк, в котором они с Викторией встречались той, первой осенью их знакомства. Парк словно бы хранил в своих недрах чувства, которые Вадим некогда тут испытал. Он оглядел высокие, важно застывшие, страстно ожидающие весны деревья так, будто это были живые существа.

А вот и ее дом в глубине двора. Сколько сейчас времени? День или вечер? (Попробуй определи это сумрачной зимой!) Удобно ли зайти, ведь он не предупредил ее звонком? Ах, все это неважно, неважно! Он все равно зайдет — он слишком долго ждал.

Из ее подъезда выскочил, на ходу поднимая воротник куцего серенького пальто, какой-то человек с высокой унылой фигурой. Ба, да это Павел! Павел выбегает из дома Виктории? И что теперь делать? Догнать Павла и, вымещая злость, попросту подраться? Учинить скандал Виктории? Или, не говоря никому ни слова, просто повернуться и уйти, чтобы уже больше никогда сюда не возвращаться?

Уйти он не мог. Не мог. В состоянии почти безумия — безумной ревности, растерянности и почему-то окрыленности — он позвонил в дверь Виктории, тоже необитую, как и у Павла. Ему тотчас, не спрашивая кто, открыли. Воровать, видно, было тут нечего. На пороге стояла удивленная сумрачная Виктория в длинном черном, затканном красными цветами халате. Он подумал, что она встречала в этом халате Павла как близкого человека. Но одновременно обрадовался этому, нарядному домашнему виду — халат был ей к лицу.

Он увидел ее совершенно иначе, чем недавно в метро: уже не отдельные детали облика, а вся она целиком в какой-то сияющей, чуть размытой перспективе. Внезапно он подумал, что и на портретах, которые ему нравились, женские лица всегда были не очень отчетливы, точно художник видел их сквозь пелену слез, скрытой нежности и тайного умиления. И в этом ее ускользающем лице он словно бы различал черты той дурнушки-подростка, с которой играл когда-то в бадминтон с немыслимой предельной отдачей, и той неведомой опасной «перевозчицы», поразившей его воображение в детстве. И даже легкий и воздушный, словно крыло бабочки, облик Полины Арендт, спускающейся к нему по мраморной лестнице, ему припомнился. И тут же он вспомнил каких-то полузабытых или никогда не виденных прелестных родственниц, которые затаенно улыбались ему с фотографий из семейного альбома. Несколько раз там мелькнуло и лицо матери той поры, когда она была еще девочкой и на миг застыла с прыгалками в руке в какой-то причудливой, хулигански надвинутой на самые глаза шляпе. Припомнились ему и высокие, важные деревья в «их» парке, чем-то словно тоже похожие на Викторию.

И самого себя, свои возрасты, свою потаенную суть он обретал, глядя на нее.

Но слова его и действия были определенно безумны:

— Это я Павла видел возле вашего дома? Я не ошибся?

Она не пожелала даже возмутиться.

— Вы не ошиблись. Тут был Павел Евгеньевич. И то, что вы подумали, правда. А теперь уходите!

— Не уйду!

В каком-то замешательстве она отступила на шаг от двери, а он сделал шаг за порог.

— Вадим, вы поняли? Ваш брат и я… Словом… Теперь уйдете?

— Не уйду!

Она снова попятилась в смятении. В состоянии такой растерянности он прежде ее никогда не видел. Он вбежал в прихожую и хлопнул дверью.

— Опомнитесь, Вадим! Вы десять лет пропадали и не подавали о себе вестей. Вам неинтересно было, что тут с нами… со мной… И вдруг такая прыть! Из-за Павла, сознайтесь? Или нужны какие-то сведения, знакомства, связи?

— Павел тут ни при чем! Я приехал из-за вас. Я вообще приехал из-за вас.

— Ну вот, договорились. Какая наглая ложь! И зачем, зачем так лгать? Какой у вас странный вкус. Неужели не могли в Америке найти себе студенточку? Нимфетку?

Она все пятилась от дверей, а он наступал на нее, отвоевывая пространство прихожей. Он был в состоянии яростного смятения, она — в яростной растерянности.

— Я закричу. Позову соседей.

— Зовите. Я не уйду!

Ей уже некуда было отступать, он почти прижал ее к стене прихожей. Снег на куртке таял и стекал на паркет, на ее красивый халат.

— Я вас ненавижу! Я пропадала тут, отчаивалась, умирала от одиночества. А вы делали карьеру в своей Америке. И эта ваша любовь… прежняя… Вы ее у меня тоже отняли! Я перестала ей верить!

— Виктория!

Она вздрогнула и впервые прямо взглянула ему в лицо. И словно услышала какие-то другие слова, которых он не произносил, но которые все же звучали и были ей внятны, несмотря на все помехи и шумы мирового пространства. Тогда она отвернулась к обклеенной поблекшими серенькими обоями стене прихожей и разрыдалась.

— Глупый, глупый мальчишка!.. И что вы делаете? И почему мне не удается вас забыть? Я и с Павлом-то встретилась из-за вас. Унылым вашим братом.

Боже, какое облегчение! Она выбрала его, а не Павла, она его, его любит, а вовсе не Павла!

Вадим скинул куртку прямо на пол и, подхватив Викторию на руки, ногой толкнул дверь в комнату. Голубая гостиная предстала его глазам. Никакого «европейского» ремонта, обезобразившего старые московские квартиры. Голубые с золотом обои по стенам. Много воздуха благодаря высокому потолку. На книжной полке их с Викторией любимые поэты. В круглой вазе на столе букет пылающих ноготков. У стенки узенькая кушетка, на которой двое могут разместиться только чудом. Только очень худые — или очень любящие друг друга существа.

Такой он, кажется, и представлял себе ту «тайную» комнату, в которой хотел бы остаться с возлюбленной навсегда. Чтобы время остановилось. Он подумал вдруг, что вне этой гостиной у них с Викторией и впрямь ничего больше нет. Никакого житейского будущего. Не в Америку же ему ее везти! И не цветы же тут продавать на пару с Павлом?! В сущности, им только и остается, что задернуть синие шторы и погрузиться в глубины неутоленной, тайной, бессмертной своей любви. И проваливаясь в любовный обморок, ощущая возлюбленную пылающим телом, жадным ртом, всей безмерностью своей души, он без всякого сожаления увидел в просвете штор полоску темнеющего зимнего неба с яркой вспышкой ракеты, запущенной каким-то соседом-весельчаком…