Заметенная снегом почтовая станция. Вечереющий зимний день в позапрошлом, что ли, веке? Какой-то молодой, но уже полнеющий помещик с внимательными печальными глазами дожидается приезда племянницы, чтобы отвезти ее в свое имение. Накинув шубу и надвинув на брови шапку, он выходит из душного станционного помещения на заметенное снегом крыльцо, где нервно топчется невысокий, не по погоде легко одетый господин, что-то высматривая вдали. Господин оборачивается, взглядывает. Оба чувствуют, что между ними проносится точно снежный вихрь узнавания, хотя они положительно незнакомы. Но они не отбегают друг от друга, а, напротив, приближаются, оказываясь совсем рядом на узком пространстве крыльца. Обоим хочется еще раз заглянуть в лицо соседа, удивившее странной родственностью черт, выражения. Помещик отмечает про себя, что нервный господин гораздо старше него, но моложав и подтянут, — возможно, как и он, из бывших военных. Правда, терпения у него еще меньше, чем у помещика, который упорно воспитывал в себе это качество и кое-чего достиг.

— Никак не дождусь коляски!

Господин заговаривает со случайным дорожным попутчиком с такой легкостью, как заговаривают дети, уверенные, что всем окружающим интересны их переживания.

— Вижу, вы тоже нетерпеливы!

Помещик делает еще шаг в сторону незнакомца, улыбаясь нахмуренным лицом. Улыбка ложится легким отблеском на тяжесть и тревогу ожидания. Улыбается в ответ и невысокий нервный господин, которому улыбка помещика точно подала знак, что можно продолжить разговор о том, что так издергало и замучило.

— Какие необязательные… необязательные — так по-русски? (господин говорит с легким немецким акцентом) — люди! Муж мадам Корсаковой заклинал меня ехать без промедления. У мадам открылась лихорадка. Коляску до имения обещался тотчас прислать. А я тут жду уже несколько часов! И знаете, одно к одному: у меня во Франции брат умирает. Он известный, да, известный немецкий поэт. Может, вы даже слышали его имя, хотя едва ли, едва ли…

Помещик непроизвольно хмурится. Поэт? Да еще известный? Наверняка плохой! Он сам временами писал стихи и знал, что хорошие поэты редки.

— Немецкий поэт умирает во Франции?

— Вас это удивляет? В Германии… там не годился — как это? — его тип красоты. Аполлон, но не немецкий.

Собеседник необычайно живо смотрит на помещика, и тот под его взглядом, должно быть, краснеет. У него ведь и у самого не все в порядке с «типом красоты» — не славянской, но и не совсем немецкой. Но это тайные переживания, опасения, подозрения! Он не хочет родства с этим несчастным племенем, которое отовсюду изгоняется. Он по отцу столбовой российский дворянин и всем это докажет. Всем! Что же это во Франции за немецкий поэт с подозрительной кровью? Уж не тот ли, с которым был дружен в свое время сам божественный Тютчев? Да ведь и он сам пытается его переводить.

— Отчего умирает ваш брат?

— Отчего умирают поэты? От любви, как ни странно это звучит в устах врача. От юношеской любви к кузине. Она сейчас почтенная дама, но еще красива. Брат все зовет ее в Париж, где лежит пластом уже несколько лет. Знаете, есть в этом что-то упоительно сладостное — сказать в конце жизни: посмотри, что ты со мной сделала!

Невысокий господин, лицо которого во время рассказа все время сохраняет удивительную живость, легко касается рукой теплой шубы помещика. Тот и за собой знает эту детскую привычку дотрагиваться до собеседника, точно это делает общение ближе. Кажется, они и внешне похожи. Глаза и влажный чувственный рот похожи безусловно. Помещика вдруг поражает мысль, что тот, далекий, умирающий во Франции поэт, возможно, похож на своего брата. Тогда они все трое похожи!

— Насколько я понимаю, ваш брат уже не юноша. Как же он может умирать от юношеской любви?

Спросил, а ведь сам переживает нечто подобное! Разве сам он не убежал, не бросил, не оставил в юности ту, от любви к которой умирает все эти годы, живя в благополучном, почти счастливом браке? Та другая, давно умершая, слышала его первые песни. Это она сделала его поэтом. Прошлые чудеса не забываются, не проходят! И пусть мудрецы говорят, что проходит все! Есть чувства, есть слова, есть взгляды…

— Я вам как врач скажу: эту рану он никак не мог залечить! В таких случаях медицина — как это? — бессильна. Вам, может быть, это знакомо?

Невысокий господин с живым участием глядит на словно бы изнутри осветившееся, а прежде такое замкнутое лицо помещика.

— Кому, мне? Да, бывало… не со мной, конечно. С другом. Он, представьте, тоже поэт.

— А как его имя? Быть может, я знаю, читал?

— Нет, нет! Не надо имен! Да и не читали вы его! Он поэт второстепенный. Мало популярный в обществе. Его почти никто не знает!

Невысокий господин вдруг с каким-то отчаянным выражением срывает с головы легонький картуз и подставляет лицо снеговому вихрю.

— Заболею так заболею! Пусть меня лечит мадам Корсакова!

Помещику тоже совсем невмоготу это затянувшееся ожидание, но мороз, снег, неожиданно горячий разговор с незнакомцем вызывают в душе что-то такое затаенно-мучительное и почти счастливое, словно кто-то ему на ухо шепнул слова любви.

Снежинки падают на круглую лысину отчаявшегося медика, которую в том странном, чужом, прельстительном народе обычно прикрывают ермолкой. И у него самого намечается лысина, но разве он не молод? Он будет молодым всю жизнь, потому что все его юношеские чувства живы!

— Мой брат больше всего на свете любит цветы.

— Вы же говорите — кузину?

Оба смеются весело, как дети.

— Он любит то, что недолговечно, тает, как эти снежинки.

Медик смахивает снежинки с волос, с лысины, с лица, надевает картузишко. И снова проводит рукой по мокрому лицу. Он плачет? Но ведь он только что смеялся?

— А вот и коляска ваша, видите вдалеке?

Помещик, обладающий более острым зрением, первым видит черную точку на снежном горизонте.

— Ваша, точно ваша. Моя будет поосанистее… И передайте брату, если поедете к нему в Париж…

— Да? Что передать? Мы толком с вами не познакомились… В Германии не представляют, какая тут зима… Такая трудная дорога! Снег… Холод… Вы не поэт? Мне что-то говорит…

— Нет, вы ошибаетесь. Это мой друг — поэт. Малоизвестный поэт… А ваш брат…

Помещик секунду прислушивается к себе, точно отыскивая самое жгучее — нет, не слово, а чувство или даже ощущение, которому с детской уверенностью следует всю жизнь. Нет, пожалуй, тот сам это знает. Знает!

— Мне нужно идти за саквояжем. Простите…

Они обмениваются рукопожатием и напоследок снова осторожно заглядывают друг другу в лица. И потом каждый еще долго думает о своем случайном знакомце.

Медик, расположившийся в карете в желанном, но и мучительном одиночестве, чтобы успокоить нервы, начинает мысленно писать письмо матери и сестре в Германию, где описывает эту случайную встречу на заснеженной станции в глубине России, поразившую душу странным дуновением узнавания. В мысленном письме, разумеется, нет ничего об «узнавании», зато много смешных и забавных подробностей.