И в этом странном, призрачном состоянии, покачиваясь в набитом людьми вагоне метро, на которых Вадиму смотреть не хотелось (он даже отвернулся к стене), он вдруг припомнил давнее и, казалось, совершенно забытое прошлое. Ему припомнилась та первая их встреча, поразившая его воображение, которую он, тридцатидвухлетний филолог, накропавший диссертацию о взаимоотношениях Пушкина и Мериме, окрестил про себя «голубенькой гостиной». Дело в том, что любимый им, веселый, печальный и незабываемый по чувству счастья (счастья героев, счастья чтения) рассказ Мериме назывался «Голубой гостиной». Вадим тогда едва ли не впервые столкнулся со странной скрытой, в сущности, перекличкой литературного и жизненного сюжетов. Словно бы сам Мериме, скептик, чудак и тайный лирик, срежиссировал эту встречу и обставил ее так, что Вадиму, который до того достаточно легко менял и забывал женщин, оказалось очень трудно избавиться от ее наваждения и очарования, от каких-то ожиданий, которые потом так и не сбылись. Вадим страшился брака, семьи, оседлости. Поэтому сильная привязанность была для него опасна, он ее хотел и боялся. Почти как сам Мериме. Вадим заметил (и этот кусок диссертации вызвал наибольшее число возражений и нареканий университетского руководителя, человека в пушкинистике случайного, как, впрочем, и в науке вообще), что Мериме безумно опасался свадьбы. В двух его новеллах — «Венере Илльской» и «Локисе» — свадьбы заканчивались катастрофой. Вероятно, ничего хорошего от этого мероприятия он не ждал и для себя. Но было, конечно же было у Мериме короткое, ослепительное, тайное счастье. Нечто сходное припас он и для Вадима.

Ах эта голубая, голубенькая, голубенькая в розовый цветочек гостиная, — номер в дешевой (тогда!) провинциальной гостинице, в котором Вадим провел несколько захватывающих часов!

Он приехал в тот год на пушкинскую конференцию в небольшой университетский город на Волге с докладом о сложных взаимоотношениях двух гениев, никогда не видевших друг друга. Приезжих разместили в потихоньку разрушающемся барочном особняке в центре города, ныне гостинице. Преподаватель местного университета успел шепнуть Вадиму, выразительно мигнув, что прежде тут был дом свиданий. Ну да, конечно! Очевидно, этот непристойный, смущающий обывателя дух до сих пор витал над зданием, потому что и Вадим, и Виктория повели себя совершенно не так, как вели обычно. О себе он знал это точно, но и о Виктории постепенно понял.

Он ее сразу заприметил. Высокая, важная, немного усталая, с медленной плавной походкой и медленным жестом тонкой руки, поправляющей рыжеватые волосы. Она была переводчицей и сопровождала высокого англичанина с седыми усами, который приехал с докладом о польских связях русского поэта. По-русски англичанин не говорил. России, судя по всему, боялся смертельно и не отпускал переводчицу ни на шаг от себя. На самом-то деле, как потом выяснилось, она преподавала язык в каком-то лицее или гимназии, а это было случайной «халтурой», за которую обещали неплохо заплатить.

Вадим смотрел на эту женщину, и ему припоминалось что-то давнее, детское, полузабытое, словно судьба заблаговременно готовила какие-то «воздушные бороздки», по которым хлынут его чувства. И самое удивительное, что они действительно хлынули. По сути, он «заболел» ею с первой же встречи в холле гостиницы. Все называли ее Викой, а не Викторией и тем более не Викторией Эрастовной (ее отчество он узнал, случайно заглянув в какой-то список на столе администратора). А он даже мысленно всегда называл ее только Викторией — важным, медлительным именем, которое так ей подходило.

О как сладко, как мучительно было сдерживать себя и тянуть, тянуть со знакомством! А видеть только на бегу, издалека. Да и познакомиться было совершенно некогда — оба были предельно заняты. Она всюду при своем англичанине, а он при докладе, который должен был делать на второй день конференции. Тогда это его волновало. Он ходил по городу и репетировал свой доклад, а потом, сделав (Виктория и англичанин при этом зрелище присутствовали!), снова кинулся к набережной и снова припоминал все детали сказанного и не сказанного, лицо и руку переводчицы, поправляющей короткую прическу, стихи Пушкина, прозу Мериме… Бредовый, безумный, незабываемый день, когда «диагноз» Вадима стал уже вполне определенным.

На следующее утро ему удалось поздороваться с Викторией в холле гостиницы. О, нет, она не расцвела улыбкой и тем более ни слова не сказала о его докладе. Она поглядела скорее удивленно, точно припоминала, где его прежде видела. Потом она всегда словно бы не сразу его узнавала, — это была ее особенность, которая его обескураживала и бесила. Она же говорила, что он поразительно меняется: каждый день, даже каждый час он разный.

А у нее к тому же — она делала жалобную улыбку, но именно «делала», потому что по-настоящему ее это нисколько не огорчало, — ужасная, просто ужасная память на лица. Вот это добавление (а не то, что, по ее мнению, он все время разный) его и бесило. Ему трудно было представить, что он может где-нибудь и когда-нибудь не узнать Викторию — любой, в простонародном платке, постаревшей, поменявшей цвет волос… Это была бы всегда она — то непостижимое, эфемерное, тающее в воздухе, но и такое чувственное, такое ярко-женственное существо, которое звалось Викторией…

Англичанин, проходя мимо вместе с Викторией, оглядел его с интересом, как занятную достопримечательность. Милейший житель Альбиона был чуть выше его ростом. Почему-то это Вадима задевало. Но он и англичанина любил. Он любил всех участников конференции (даже тех, которые были ему не очень симпатичны, даже хамоватых администраторов). Он любил этот заштатный городок с деревянными домами пригорода, набережную, Волгу, яростный ветер с реки, обшарпанную гостиницу. И особенно почему-то тоненькую липку, росшую возле его окна. Он испытывал какой-то невероятный подъем чувств. И их утончение. Все запахи, все веяния, все полунамеки природы словно бы ему открылись. Он, как в детстве, мог без конца следить за божьей коровкой, залетевшей в его номер, — и ему было не скучно. И это тоже как-то связывалось с его тайной. С его болезнью. И с его радостью. Потому что это была странная болезнь, сопровождаемая необъяснимой радостью.

Оставался всего один день.

С утра участников конференции должны были повезти на какую-то экскурсию. Вадим искал Викторию в автобусах, не находил, вновь бросался искать. Наконец появился англичанин и в философическом раздумье, покручивая усы, занял переднее место в одном из автобусов.

Вадим подскочил к нему.

— Виктория?!

В эту минуту все правила вежливости, а заодно и английской грамматики, выскочили у него из головы. Проницательный англичанин улыбнулся и показал рукой на горло — жест, который в русской компании можно было расценить как приглашение к винопитию. Но Вадим мгновенно понял, что у Виктории что-то с горлом, вероятно, простудилась. Он выскочил из автобуса и понесся к гостинице, сопровождаемый раздосадованными взглядами двух или трех молодых аспиранток, каждой из которых казалось, что он как-то особенно на нее смотрит.

Радость, которая бурлила в нем в эти дни, теперь достигла каких-то немыслимых высот. Кажется, это называлось уже ликованием — словом с древнерусским оттенком важности и существенности, а не мотыльковой легкости чувств. Он ликовал, что сможет увидеть ее одну в гостинице, без этого ужасного милого англичанина, без этих ненужных, лишних, хотя и милейших людей. А ее простуда точно была им обоим подарена судьбой. При этом он словно бы совершенно забыл, что они толком незнакомы. Он не опасался, что его не впустят, выдворят из номера. О нет! Он бежал навстречу счастью и знал это с несомненностью. Что-то ему говорило, что его ждут, ждут, ждут!

Он постучался в дверь ее номера. И не дожидаясь, когда ему ответят, вошел, нет, влетел в комнату, которая (он вспоминал это потом очень часто) была голубенькой в цветочек. Вадим воспринял это как незримую поддержку Мериме. Второй взгляд — на Викторию: она лежала в халате на заправленной постели. На столике рядом чашка с недопитым чаем, градусник. Увидев его, она ахнула, вскочила, кинулась к зеркалу, подкрасила губы, собрала волосы, — а он жадно смотрел, как она это делает, как мелькают в зеркале смуглые локти в широких рукавах летнего хлопкового халата. Она что-то смешное, ехидное, злое, радостное шептала о всяких глупых, которые вот так, вот так прямо… Он хотел ее подхватить на руки, но она его легонько оттолкнула, тогда он стал целовать ее локти. И опять она пыталась его оттолкнуть. Но весело, словно бы не всерьез. Голос хрипловатый и лоб горячий от простуды. Но его лоб был еще горячее! Они смогли это проверить губами. Они не целовались — это было бы невозможно вынести, — а просто касались губами лба, щеки, шеи друг друга. Он — в каком-то исступлении чувств, а она — робко и осторожно, словно удивляясь себе. Все это время (какое?) дверь номера была приоткрыта. Кто-то пробежал, хихикая, мимо по коридору. Вадим кинулся закрывать дверь на задвижку, чтобы отгородиться от окружающего мира. Задвижка не работала. Между тем жизнь в гостинице кипела. В соседнем номере что-то крушили и слышался визгливый мужской крик: «Сволочи!» Вспомнив школьные проказы, Вадим схватил стул и просунул его в ручку двери. Все, что он делал, получалось у него легко, без усилий, по какому-то наитию. Он внезапно обрел какой-то иной язык, детский, звериный, бессвязный, который потом совершенно забыл и ни одной женщине больше ничего не говорил на этом странном языке. Впоследствии, в Америке, он избегал даже простых уменьшительных русских суффиксов, которые делают речь столь расслабленной и немужественной.

Но тогда, тогда… Сплошное бормотание — глупый, глупенькая. Головка, ручка, шейка… нежные, горячие, легкие прикосновения… бесконечная сосредоточенность на своих ощущениях. Ты моя маленькая, смешная, злая, важная!.. Хрипловатые, нечленораздельные, дикие бормотания. Горячий лоб, горячие губы, руки, грудь… Болеешь, бедняжка? Мы тебя вылечим, вылечим! Есть такое лекарство, известное за тысячу лет до нас…

Все завершилось внезапно, как и началось, — звуком рухнувшего тела и красной жидкостью, которая медленно стала втекать под дверь из коридора. Ну почему, почему Вадиму не вспомнился Мериме? Почему он так всполошился? А Виктория почти лишилась чувств — оказалось, она не переносит вида крови! Вадим вынул хитро вставленный стул и выглянул в коридор, прижимая к груди рубашку — на всякий случай. У дверей валялся вдрызг пьяный мужичонка, а рядом с ним осколки бутылки дешевого красного вина. Ах, Мериме, зачем ты придумал свою «Голубую гостиную»? Но ведь у твоей парочки, несмотря на мнимую кровь, подтекающую под дверь из соседнего номера, кажется, все сладилось? Но вот Викторию точно подменили. Словно за эти секунды страха она пришла в себя, опомнилась. Или наоборот, ушла от себя, стала играть роль прежней — гордой, важной и недоступной — дамы. Нервно запахнула халат. Лицо стало строгим. Схватилась за градусник, как за палочку-выручалочку. Стала мерить температуру. Боже, какая высокая! Вот видите, это из-за вас! Но она все равно спустится вниз — позвонить мужу на работу. Она каждый день звонит мужу. А иногда даже по нескольку раз на день. А вы, должно быть, думали, что она не замужем? Представьте, замужем и верная жена. Это все от температуры, от лихорадки, от страха, от одиночества, от отчаяния, от здешнего воздуха… Словом, бог знает, отчего. Необъяснимое что-то. Никогда с ней такого не было!

Он был изгнан из «голубенькой гостиной», но тогда это его не обескуражило. Он ждал продолжения. Ждал его в тот одинокий, потерянный, блаженный день в волжском городке, когда все ловил ее взгляд за ужином в гостиничном ресторане, а она намеренно отводила глаза и беседовала с невозмутимым англичанином. Ждал, вернувшись в Москву. Он представить себе не мог, что такое парение, такой накал чувств можно взять и прервать. Единственный раз в жизни он тогда ощутил, что все прочее ничего не стоит — только любовь!

Но Виктория, как он потом понял, находилась в какой-то другой жизненной фазе. Это был долгий, неудачный, но прочный брак. Наверное, Вадим ей представлялся этаким молодым вертопрахом, порхающим от женщины к женщине. В сущности, до нее (и после нее) он так и «порхал». Но убедить Викторию, что сейчас все серьезнее и глубже, ему не удавалось, — тем более что про эти «серьезность» и «глубину» он тогда и сам ничего толком не знал. А просто чувствовал, что задыхается от счастья, когда она идет по парку к нему навстречу. И хотел оказаться с ней в той голубенькой комнате или любой другой — только бы наедине. Брак, семья, устойчивость — все эти слова (и действия), которые, возможно, как-то убедили бы Викторию, странно преданную своей неудавшейся судьбе, в серьезности его чувств — казались ему бесконечно пошлыми. Он боялся, что официальный статус что-то изменит, упростит и снизит в их отношениях.

Все свелось к ночным телефонным разговорам, раздражающим ее мужа. Тот не ревновал — что ревновать к какому-то вертопраху? (Наверняка Виктория именно так его охарактеризовала!) Муж был недоволен, что звонки поздние и мешают засыпать, а утром ему по будильнику вставать и бежать на работу. Он работал в одном из КБ, наводнивших в те времена Россию. Виктория несколько раз просила Вадима звонить пораньше, но тот упорно звонил около двенадцати.

Да, еще было несколько встреч в осеннем парке, том самом, куда он теперь прийти отказался. Каждый раз словно бы прощальных, но он вымаливал еще и еще встречу. И она приходила. Но убедить ее было невозможно. Нет, нет и нет. Она замужем. Зачем пришла? Но вы же так просили! Эти встречи доводили его до полного изнеможения, до отчаяния. Разве может быть такое безнадежное положение? И с ним?! И что же теперь делать?

Тогда-то Вадиму и представился случай уехать из России. Незадолго до этого у него в организме все разладилось. Он кинулся к врачам. В районной поликлинике его так истерзали бесконечными, ничего не проясняющими анализами, что он устремился к врачам частным, доступ к которым открывали знакомства и деньги. Одни лечили за рубли, другие — за доллары, одни предписывали диету, другие — голод, одни использовали антибиотики, другие боролись с последствиями их применения, но ни один из врачей не взглянул Вадиму в лицо и не вскричал: «Да тут, пожалуй, замешано что-то личное!»

Короче, Вадим понял, что должен спасать себя сам. В Америке он сразу забыл обо всех своих болезнях…