Как странно устроена жизнь! Какие-то мелочи все переворачивают. Ну подумаешь, лечение зубов! Согласитесь, это не самое важное в жизни занятие. Для многих, между прочим, с ним связаны довольно тяжелые переживания. А для Зои, Зои Михайловны Пестовой, главного бухгалтера фирмы «Формоза», что на Петровке… — нет, постойте, кажется, эту фирму уже ликвидировали. Но не важно. Речь о Зое Михайловне, для которой лечение зубов — переживания самые светлые. А все почему? Потому что много лет, прямо-таки с Зоиного отрочества, зубы ей лечил совершенно исключительный доктор — Давид Моисеевич Шнеерсон. Давидка, как она его про себя называла. Не подумайте, что со злобой или там с издевкой. Нет, ласково, даже нежно. Еще учась в девятом классе, Зоя впервые постучалась в кабинет к доктору Шнеерсону. Принимал он на дому, что было тогда редкостью. Приходили к нему только по рекомендации, и доктор просил не распространяться об этих визитах. Потом-то Зоя Михайловна сообразила, что дело было в налогах, которых доктор не желал платить. Но в те времена посещение кабинета доктора Шнеерсона было окутано туманом таинственности и недомолвок. За Зою похлопотала папина младшая сестра, тетя Зиночка. Она была соседкой Шнеерсонов и оказала Давиду Моисеевичу в тот момент какую-то важную услугу, кажется, помогла прописать мать, приехавшую из Харькова. Так Зоя стала постоянной клиенткой доктора Шнеерсона.
Она бросала школьный портфель на подоконник, а сама садилась на деревянный табурет в прихожей и рассеянно перелистывала толстый журнал, который совал ей доктор, убегая к пациенту: Зойка, там хороший рассказец про деревню. Ах да! Про деревню нам не интересно. Нам бы все хиханьки да хаханьки. Верно? О, конечно, конечно, верно! Ей нравилось бездельничать и глазеть. Прислушиваться к телефонным звонкам в глубине квартиры, ловя оттуда какие-то смутные журчащие интонации женских голосов. Разглядывать зимнюю улицу за окном — почему-то чаще всего Зойка попадала к доктору зимой, в самые морозы. Так уж повелось с первого раза, и чем неистовее мела пурга, тем спокойнее и надежнее Зойка себя чувствовала, сидя на докторовом табурете.
А потом она блаженствовала в зубоврачебном кресле, перебрасываясь с Давидкой шуточками. Оба были смешливы. А кресло было и впрямь необыкновенным — таких тогда не водилось даже в государственных поликлиниках. Но Давидка следил за иностранными журналами. Сам нарисовал чертежик и не долго думая отдал его мужичку-соседу, который изнывал в поисках хоть какой работенки и доктора сильно «уважал». Вообще-то мужичок был столяр, и отменный, но нигде не задерживался по причине, как говорится, зеленого змия. Вскоре он притащил доктору свое изделие, отполированное и обитое где-то уворованной кожей, и попросил за работу… тут доктор обычно делал паузу и оглядывал слушателя, словно проверяя, все ли тот до сих пор понял из этого нехитрого рассказа, а потом, стараясь удержать смех, быстро говорил, что мастер-самородок попросил бутылку водки. Одну, а не две или три. Правда, хорошей — «Столичной». Ему хотелось выпить ее на пару с Давидом Моисеевичем, но тому пришлось отказаться — водку он не терпел. Зойка много раз слышала эту историю, и каждый раз, когда дело доходило до бутылки, оба хохотали до слез. И доктор заблаговременно выключал бормашину.
Он был высоченный и пахло от него какой-то особой туалетной водой, запах которой Зойке очень нравился. На улице она иногда даже принюхивалась к проходящим мимо высоким интересным мужчинам, но такой туалетной воды не было ни у кого.
Он работал в белой шапочке и белоснежном халате. Иногда он шапочку сдергивал, и тогда Зойка видела курчавые черные волосы, редеющие на макушке. А глаза у него были ярко-карие, искристые и, если в них вглядеться, очень добрые. Зойка поначалу все время в них вглядывалась. Но однажды доктор, чуть нахмурившись, попросил: «Зоя, детка, закрой глаза. Ты мешаешь».
Между прочим, попала Зойка к Давиду Моисеевичу, после того как в районной стоматологической поликлинике с ней сделалась истерика и она наотрез отказалась ходить к тамошним врачам.
Давид Моисеевич был фокусник. Он заговаривал Зойке зубы и лечил незаметно, с бесконечными смешками и шуточками то над ее «кавалерами» (в первый раз к доктору ее сопровождал старший брат, которого Давид Моисеевич упорно считал «кавалером»), то над Зойкиной шепелявостью, то над ее мелкой рыженькой косичкой, которую он терпеть не мог, — постригись да постригись! Была бы густая длинная коса, а тут какая-то метелка! Прости, Зоя, детка…
Как ни странно, но и в этом случае Зоя смеялась вместе с доктором, хотя всегда очень настороженно относилась к замечаниям о своей внешности. Но подчеркнутая неприязнь Давида Моисеевича к Зойкиной косичке говорила ей о другом — о том, что ее внешность замечают и внешность эта не безразлична. И Зойка потом долго ходила под впечатлением от такого удивительного открытия.
Впоследствии она уже являлась к доктору коротко постриженная, с соломенной челкой до бровей и открытой, загоревшей в летних студенческих лагерях шеей. Вешала на спинку стула легкий жакет и вытягивалась в кресле, демонстрируя изящные туфельки на высоких каблуках. А доктор всегда словно бы в первую минуту ее не узнавал — Зоя, неужели ты? — радостно всплескивал руками и непременно вспоминал про злосчастную косицу, с которой она так долго не желала расстаться. И снова они смеялись, и он весело склонялся над ней. И снова ей совсем не было страшно, а напротив, не хотелось уходить.
И он тоже, он тоже, — она видела, — радовался ее приходу и расспрашивал про Зинаиду Ивановну, тетю Зиночку, которая, — спасибо ей преогромное! — помогла пристроить Даньку в детский садик. Понимаешь, это возле нашего дома. Очень удобно. В самом деле, теперь Давид Моисеевич мог приводить Даньку домой в перерывах между приемом пациентов. Однажды, торопясь к доктору, Зоя видела, как тот тащит своего Даньку на закорках, пренебрегая лифтом, вверх по лестнице. Назревал какой-то, еще советский праздник. Из нижней квартиры по радио на весь подъезд надрывался Кобзон. И оба они, отец и сын, так же безумно, отчаянно хохотали, как хохотала она с Давидкой, рассказывающим о самородке-мужичке и его «гонораре». Зойке, тогда заканчивающей финансовый институт, нестерпимо захотелось снова стать маленькой, как Данька, чтобы Давид Моисеевич и ее носил на руках, и ее за что-нибудь пожалел. И еще ей сделалось немного обидно, что Давид Моисеевич так смеется не только с ней. Но она не становилась маленькой — она взрослела. Полнела, что ей очень не нравилось, хотя подружка Машка говорила, что полнота ей к лицу. Но сама-то Машка была худенькой. Подружка исчезла где-то в недрах объединенной Германии в качестве «гувернантки», а проще — няни, подхваченная четой новых русских, решивших, что в России им делать больше нечего…
Фирма «Формоза»… Ах, неинтересно даже вспоминать! Зою Михайловну подставили, закрутили, запутали, а сами разбежались кто куда с большущими деньжищами. Ее чудом не посадили — помогла тетя Зиночка. Дала денег, а Зоя добавила своих. Все бы отдала, лишь бы отвязались. После всего этого ужаса Зоя целый день просидела дома на диванчике, дрожа всем телом и прижимая к себе кота Ваську. Кот тоже дрожал, очевидно, из солидарности. Чуткая животина! А вот Валерка проявился во всей красе! Не пришел даже к ужину. И не позвонил. А ведь мог сказать, что пришлось подменить Жорика или что остался отмечать чей-нибудь день рождения. Нет! Он просто заявился поздней ночью и не стал ничего объяснять.
Их соседка, одинокая любопытная старушка Полина Петровна, давно уже Зое рассказывала, что видела Валерку возле Бауманского рынка в обнимку с какой-то патлатой малолеткой. Может, родственница какая-никакая? Соседка с очевидным нетерпением ожидала Зоиного вранья, но та врать не стала. Нет у них такой родственницы! И не было!
Петровна испуганно забормотала, что, может, Валерка ей, слепой курице, примерещился. Может, другой какой мужчина, не сказать чтобы сильно, но поддатый и с усами. Усы-то Полину Петровну и смутили — уж больно похожи на Валеркины. Но, скорее всего, не Валерка! Однако Зоя была уверена — он. Надоело ему с Зойкой, равнодушной, погруженной в какие-то свои мысли и мечты, о которых мужу — ни словечка. Вот и появилась малолетка…
Семиклассник сын смотрел в гостиной телевизор и ничего не замечал. Так ему было удобнее. Он отгораживался от матери телевизором, уроками, дикой музыкой. У Зои Михайловны в тот день ужасно разболелись зубы, причем она не могла даже определить — внизу или наверху, слева или справа. Точно все зубы сразу нуждались в срочном лечении. И больше всего Зое хотелось помчаться к своему доктору, чтобы он ее излечил.
Излечил бы от этой нескладной жизни, от равнодушия к мужу, от приступов стервозности, когда она визжала и била посуду, от этой тупой ноющей боли в груди. И пусть, пусть бы Валерка ушел к своей патлатой! Зоя его бы не удерживала! Только все равно было чего-то жаль и хотелось, чтобы и Валерке стало больно и чтобы сын вбежал к ней испуганный. Хоть на минуту оторвался бы от уроков или телевизора, выключил бы свой компьютер, который они с Валеркой недавно ему купили, на редкость дружно…
— Опять не стерла помаду, негодница! Погоди, теперь уж я сам. Тебе, Зоя, нужно немного похудеть. Помнишь, какой ты пришла? Ну вот! Снова уставилась! Закрывай глаза!
И Зоя покорно закрывает глаза и отдается на волю этому удивительному доктору, который лечит, как любит, — столько заботливости и внимания в его живом лице, в его руках, пахнущих душистым мылом!
О если бы Зоин Валерка — прокуренный, грубый, резкий в словах и движениях — был хоть немного похож на Давида Моисеевича! Много-много лет ей снится Давидка, дядя Давид, ровесник ее отца, — но моложавый, веселый, подтянутый.
— Не хотел я тебя огорчать, но, кажется, придется тебе, Зоя, детка, искать другого врача. Данька пишет из Хайфы, что ждет нас с Линой этим летом. Да и Лина без него сильно скучает. А взрывают, так они теперь везде взрывают. Не убережешься! Так что я, знаешь, детка, отъезжаю.
— А как же… как же… как же протезирование? Мы ведь договорились, Давид Моисеевич!
Зоя еще что-то спрашивает, совершенно ненужное, глупое. И понимает вдруг, что погибла. Давид Моисеевич выключает бормашину, потому что Зоино крупное тело в темно-зеленом жакете, подчеркивающем доверчивую белизну кожи, всегда готовой покраснеть, сотрясают такие рыдания, каких сама Зоя не помнит со времен отрочества. Может, так она рыдала, отказываясь идти в районную поликлинику. Недаром даже ее не очень-то чувствительные родители поняли, что это не простой каприз. Доктор отворачивается и смотрит в окно на белые, засыпанные снегом крыши соседних ампирных особнячков. Как он не заметил, что их заново покрасили в желтый, синий, голубой? Нужно дать ей успокоиться и потом доделать. Иначе пломба выскочит, да, пломба выскочит на следующий день. Успокоилась? Ну вот и хорошо. Как твой муж терпит твои причуды? Найдешь другого доктора. Лучше, детка, лучше. Красивого и молодого. Сделает тебе настоящую американскую улыбку. Тебе какую поставить: подешевле или подороже? Тут, честно говоря, можно и подешевле.
Ах, ей все равно, все равно. Ей хочется закричать истошно, — Давидка, что ты будешь делать в этой Хайфе без Зои?! И что я тут буду делать без тебя? А как же тот зимний январский день, музыка по радио, наверное, Чайковский, такие нежные, грустные звуки, и мне, девчонке, становится все радостнее, все теплее?! И я гляжу, гляжу на лицо, склоненное надо мной. И потом столько лет — на службе, дома, даже где-нибудь на даче, в поле среди васильков — я все смотрю и смотрю на это лицо…
— Ты мешаешь, детка. Закрой глаза.
Доктор сдергивает с головы белую шапочку. Волосы почти совсем седые, но густые и курчавые. И когда он взлохмачивает их рукой, они дыбом встают над головой. Он высокий, очень худой и по-прежнему стройный. И глаза у него все такие же искристые и добрые, только теперь он работает в очках.
— Давид Моисеевич!!! Давид Моисеевич!!!
— Что, Зоя? Тебе удобно? Пощелкай зубами. Давай подложу бумажку.
Зоя кусает бумажку, а заодно уж и докторову руку — сначала чуть-чуть, а потом все сильнее. Странно, но он не отнимает руки.
— Щенки так играют. Я смотрю, ты у нас собака.
Он вытирает о белоснежный халат покрасневшую руку и быстро выходит из кабинета. Зоя, словно во сне, достает из сумочки помаду и зеркальце, красит губы, оставляет на столике конверт с деньгами и в задумчивости идет к дверям. Но тут задерживается и пугливо заглядывает в соседнюю комнату. Давид Моисеевич сидит на стуле, подперев голову той самой покрасневшей от укуса рукой. И лицо у него такое неузнаваемо печальное, постаревшее и такое растерянное, что Зоя совсем пугается и опрометью, как когда-то девчонкой, сбегает с крутой лестницы.