Впоследствии Максим любил вспоминать этот бессобытийный день, то забегая вперед, то возвращаясь к его началу. День этот противоречил обычному представлению о линейности времени, он был вокруг, обступал, как обступает некоторых людей детство. Его можно было вспоминать с любого момента, с утра или с вечера, подолгу задерживаться на ничего не значащих деталях, на подробностях — голуби возле гостиницы клевали разбросанные пенсионеркой крошки, куда-то очень деловито трусила рыжая собака, женщина открыла окно и уставилась на Максима, выплевывая на улицу лузгу от семечек… И все эти припоминания не были скучным занятием, а, напротив, взбадривали и словно что-то предвещали в будущем — как неожиданный, мгновенный, умопомрачительный летний ливень. Был он или померещился? Но почему тогда вся одежда мокрая?

В этом дне, в его внутренней напряженности, при кажущейся бессобытийности, был свой стержень, свой эмоциональный накал. Но понять это можно было, лишь его пережив, и затем, пытаясь растянуть это переживание, окружить им все последующие дни, может быть, более продуктивные, но, увы, менее счастливые и свободные…

Утром Максим проснулся с паническим чувством. Что-то совершил ужасное. Украл акварель из музея? Да нет, это было, пожалуй, даже здорово. И тут он вспомнил. Как же его угораздило простую детскую игру превратить в нечто, угрожающее жизни. Да не его! Если бы его! Бегом спустился вниз к телефону, на ходу натягивая футболку, и позвонил в музей.

Ее голос — жива!

— Да? (да! да! — повторило музейное эхо).

— Это Максим Ливнев. Вы здоровы? Какая-то роковая, прямо по Фету, получилась игра. Я так рад…

— Чему это вы рады? Вы забыли, как нужно играть. Совершенно не умеете! Сегодня снова занятие. Приходите. Может, я все-таки….все-таки… (Музейное эхо некстати затикало — тик-так, тик-так!)

— Я приду.

Научит играть в детские игры! Что за бред! Но нужно увидеться, чтобы извиниться и расспросить про акварель. Да и надежда теплилась, что вспомнит.

— Куда направляетесь?

У выхода из гостиницы с Максимом столкнулся маленький бородатый психотерапевт с нагловато-проницательной физиономией.

— Я вас видел вчера в парке возле эстрады. Сразу понял, — не местный кадр. Москвич?

Максим сдержанно кивнул.

— Стало быть, земляки. Давайте-ка позавтракаем вместе. Ненавижу есть в одиночестве, да еще в такой дыре!

Психотерапевта звали Николаем Мацуковым. И прибыл он в Новопогорелов на средства все того же иностранного фонда, что и Максим. Только программа была иная — борьба с наркоманией и ее последствиями.

О, последствия дурные, очень дурные!

Они ели в местной «стекляшке» яичницу, и Николай Мацуков, радуясь слушателю, разглагольствовал. Банальности он оставил для эстрады, в приватной же беседе был зол, насмешлив, циничен.

— Лечу вот наркоманов, а сам безнадежный наркоман. Не удивляйтесь. Вы — тоже. Все современное общество наркотично в основе. В некоторых странах это поняли и наркотики официально разрешили. Да и современная индустрия игры, все эти «угадайки-разгадайки» — той же природы. Вот вы (психотерапевт вперил в Максима светлый проницательный взгляд с оттенком безумия). Вы не поэт, но где-то возле искусства, ведь так?

— Где-то возле.

Максим нахмурился.

— Тоже наркотик. И из сильных. Только прежде, скажем в девятнадцатом веке, все это были наркотики долгого действия. Вы только представьте — революционная деятельность. Полжизни борешься, полжизни сидишь. И все на этом заводе! Или, скажем, какая-нибудь… безнадежная любовь. Милая дама в другой стране, или ее уже в живых нет, а он все любит и любит. Потрясающий наркотический эффект! Или какое-нибудь «служение науке». Все это смешные теперь слова и еще более смешные понятия. Но тогда жевали эту жвачку долгие годы! А сейчас — наркотики короткого действия. Нужно каждый день принимать, вспрыскивать, нюхать — иначе ломка и смерть! Каждый день новую девочку, каждый день танцы до одурения, а в искусстве что-нибудь такое новенькое, остренькое…

— А мне все больше старенькое нравится.

Максима разговор ужасно злил, но что-то было в нем тайно затрагивающее.

— Ну и напрасно. Отстаете от поезда. У меня вот надежда только на новые технологии. Компьютер, видеоэкран. Это даст искусство для масс, без всяких затей. Нажал кнопку видеоэкрана, а там этакая аппетитная девочка. А дальше — дело твоего воображения. Без посредства этих ваших великих художников. Без околичностей. Только так и можно будет выжить!

— Вы заметили, что употребляете гастрономическую терминологию? Возврат к каннибализму, да?

Максим хотел встать, но нарколог его удержал:

— Нет, погодите. Не возбуждает?

— Представьте, нет.

— А что, если мы сейчас с вами закатимся к местной русалке? Какая-то у нее весенне-летняя фамилия.

Максим быстро взглянул на Николая Мацукова. Случайность? Или тот что-то улавливает?

— Валентина Михайловна Майская, если вы о ней, моя бывшая учительница.

Глупо, что сказал. Но сказать опять-таки в силу каких-то неопределенных душевных неясностей очень хотелось.

Психотерапевт даже на стуле подскочил.

— Что вы говорите! Вам же страшно повезло. Это почище, чем фрейдовские мать и сестра. Это же…

— Это мерзко.

Максим отложил вилку и хотел уйти.

Николай Мацуков схватил его за плечо и почти прошипел:

— Не стройте из себя такого чистюлю, такого… Вот если честно, если честно вглядеться в себя. Не возбуждает?

Максим секунду молчал.

— Не знаю. Не совсем то слово.

— Хоть честно признались.

Психотерапевт очень оживился.

— А теперь так же честно. В глаза мне глядите. Если нас будет двое. Слышите, двое. Не возбуждает?

И снова возникло молчание, точно Максим не сразу понял собеседника.

— Мне хочется вас ударить.

В тоне звучала не столько злость, сколько брезгливость. Психотерапевт посмотрел куда-то сквозь Максима светлым безумным взглядом.

— Я вам завидую. У вас что-то еще осталось от этого… Ну, как там раньше называлось? Смешные слова. А мне уже совершенно все равно. Мне бы теперь только экран…

Максим порывисто встал и очень невежливо покинул своего собеседника.

Ноги сами понесли его на улицу Ленина. Но встреча была назначена на вечер, и он не хотел торопить события. Разговор с Мацуковым его взбаламутил, растормошил. Он хотел прийти в себя, подумать, разобраться в том, чего сам не понимал. Неподалеку от музея он увидел старинный особнячок с такой же стыдливой, почти стершейся надписью у входа, как в музее. Это была местная библиотека.

Он толкнул дверь. Странно, было открыто.

— Вас еще не выселяют?

Первый его вопрос, обращенный в темноту. Из темноты постепенно возникли молоденькая, хлипкая девчушка и стеллажи по стенам.

— Грозятся! Тут один новый русский все собирается скупить. А вы не москвич?

— Москвич.

— Я москвичей сразу определяю — по виду и по разговору. Вот газеты, если хотите. Только местные. Центральные мы не получаем.

Максим приблизил к девушке бледное, выразительное лицо.

— У меня к вам немного неожиданная просьба. Я занимаюсь статистикой. Статистической обработкой… Нельзя ли посмотреть… некоторые формуляры? Выборочно.

Девушка облегченно перевела дух. Судя по всему, эта просьба была самой пустячной из того, что она ожидала услышать.

— Кого?

Только и спросила.

— Если не трудно, Майской.

— Ах, нашей Валечки!

Лицо девушки просияло.

— Она у нас прямо звездочка настоящая. И «Сегоднячко», и «Времечко», Филипп Киркоров и Алла Пугачева. Все вместе. Всех заменяет! Без нее тут было бы так скучно!

Максим незаметно скользнул глазами по одежде юной библиотекарши. Так и есть, но только кофточка в совсем бледном, бесцветном варианте. И тучи кудрей не получилось — небольшой светлый хвостик сзади.

— Дадите формуляр?

— Вот, смотрите. За этот год. Да там и нет ничего.

Максим впился в формуляр глазами.

«Справочник по цветоводству»… «Цветы и домашние растения»… «Сорта георгин»… (Он сам себе напоминал Татьяну в деревенском кабинете Онегина, которая пытается по «отметке острых ногтей» в книге понять характер своего божества, — сцена, которую они когда-то с Валентиной Михайловной тщательно изучали.)

— А что, Шекспир, Пушкин?

— Пушкин у нас есть, — откликнулась девчушка. — Вон на полке однотомник. А Шекспира недавно списали. Очень ветхое издание. Пушкина вам дать?

— Нет, спасибо. Я, может быть, еще зайду.

И выскочил на залитую солнцем улицу, недоумевая, ужасаясь, примериваясь. Как же так? Как это возможно? Хотя бы какие-нибудь журналы или вот Пушкин, с которым прежде не расставалась. Ничего! Совсем ничего!

Он кружил по почти пустому в это время парку, то и дело натыкаясь на заросли георгин. Очевидно, это были любимые цветы местного садовника, который на пару с Валентиной Михайловной тщательно изучил их разнообразнейшие сорта, да не в теории, а на практике. И не с садовником ли он столкнулся в одном из уголков — маленьким, круглоголовым, наголо обритым? Тот вынырнул из зарослей с лейкой в руке и поглядел на Максима острым, грустным, пронзительным взглядом лешего. И скрылся в своем экзотическом царстве — громадных, разноцветных, ярких цветов на высоких толстых стеблях. Без запаха. В сущности, совершенно фантастических! Можно было всю жизнь потратить на то, чтобы их разводить и рассматривать — как рассматривал он цветы в детстве — болотные голубенькие крохотные незабудки в лагере — остолбенело, завороженно, с бесконечным упоением, проваливаясь в океан времени… Он летал на качелях, бродил вдоль ручья, снова и снова рассматривал георгины… Припоминая этот день впоследствии, он мог совершенно отчетливо увидеть прожилки на некрашеных деревянных качелях, рассмотреть божью коровку, совершающую свой медленный и непонятный путь по одной из веревок, или, положим, уйти с головой в царство георгин и в малейших деталях обозреть особенно его поразивший крупный фиолетовый цветок необычайно насыщенной окраски. Все это он потом, много лет спустя, припоминал с наслаждением, граничащим с болью. Но, как ни странно, боль усиливала чувство счастья…

Но когда к семи часам народ стал стекаться на занятия студии, Максим вновь обрел свой взрослый скепсис, увидел всю фальшивость, театральность, чудовищную искусственность того, что тут происходило.

Опять ребятня облепила деревья, а собаки и кошки ринулись к кормушкам. Опять «чаем грелись» — разогревались танцами, — если можно было так назвать те однообразные, смешные, простецкие движения, которые производились взрослыми идиотиками под оглушающую современную музыку и мигание фонариков. А уж на «полеты» Валентины Михайловны Максим старался совсем не смотреть, — так это было ужасно. Вместе с ней на этот раз «летали» по сцене еще какие-то девчушки, в одной из которых Максим узнал библиотекаршу. Вынести это можно было, лишь включившись в общее безумие, но Максим был тут посторонним наблюдателем.

— И вы здесь?

К Максиму неслышно приблизился психотерапевт.

— Хоть один взрослый человек! Пойдемте поиграем в серьезную игру для умных людей. В шахматы.

Максим согласился с облегчением. Даже Николай Мацуков сейчас казался почти своим. Он купил в киоске булку с маком, ел эту булку и обдумывал ходы. Уровень был примерно одинаковый, и это расхолаживало. Когда «детские игры» стихли и огни возле эстрады погасли, Максим извинился перед Николаем Мацуковым, встал и отправился на поиски бывшей своей учительницы. Оказывается, ожидание встречи и было незримым стержнем этого бесконечного дня…