…Генрих нырнул в Александровский садик, но тени там не было. Разноцветные голландские тюльпаны на клумбах повесили красивые головки. Зато гордо и холодно стояли под палящими лучами зубчатые стены Кремля. У Бунина где-то сказано, что в них есть что-то киргизское. И керамические, весело-беззаботные, по-детски безвкусные фонтанчики по другую сторону, из-за которых современному скульптору так досталось от спесивых горожан, казались чуть ли не противоядием от этой неуправляемой дикой силы. Генриху эта сила была внятна и соприродна душе, потому-то он инстинктивно жался к фонтанчикам.

Женщина на скамейке возле клумбы поблекших тюльпанов неуверенно и радостно его окликнула. Она кокетливо придерживала рукой соломенную шляпку, которые опять вошли в моду, но затрудняли узнавание. Платьице в цветочек. Он ее не знал. Женщина решительным движением сорвала с головы шляпку. Ослепительной неестественностью блеснули рыжие короткие волосы — цвет, рекламируемый последние две недели на телевидении.

Но стала еще незнакомее.

— Я Галя.

Голос жалобный и требовательный.

Генриху пришлось приостановиться возле скамейки и с вежливой гримасой наблюдать, как она встает, отряхивает сзади короткое платьице, надевает шляпку… Все в ней было ему незнакомо и все неприятно раздражало, включая цвет волос и шляпку. Но ему ведь вообще мало кто нравился.

— Сели бы лучше в тень.

Сказал первое, что пришло в голову.

— А я наслаждаюсь, когда за тридцать. Особенно люблю запах горящих торфяников. Вот как сейчас. Не ощущаете?

В ее словах, интонациях, движениях — она то снимала, то надевала шляпку, — был восторг вызова и отчаянье вызова. Он, рассмеявшись, сказал, что ей подошло бы в аду.

— Мне?

Это прозвучало так, словно она была уверена, что ад — место, уготованное исключительно для Генриха.

Но он уже удалялся, бежал, скрывался, как тот автопортретный франт, от которого на картине прошлого века остались только серая широкая брючина да пропыленный башмак. Душа в испуге убегала от этой ненужной незнакомой или неузнанной женщины…

В далекой Испании он искал потерянную сестру, а нашел все сразу — и сестру, и дочь, и возлюбленную — в одном худеньком теле, в одном незабываемом прикосновении руки…

Чайную, столовую и серебряную ложки лекарства для забывания он глотал ежедневно, ежечасно, ежесекундно. И, как ни странно, помогало… Но что же было делать со снами, с жаркими, бездонными снами?