Нет, действительно! Дорик помнил эти предвечерние часы возле их деревянного, окрашенного коричневой пожухшей краской дома, огороженного — ну, да! — зеленым мелким заборчиком. Зеленая, поваленная, из березовых бревен изгородь-тын то и дело появлялась на его работах обобщенно-лирического характера, и кое-кто думал, что это отголоски дачной жизни в деревне. А это были отголоски детства — чахленького заборчика, ограждающего юного Дорика от вплотную подступающего, страшного, изрыгающего дымы и копоть Рязанского шоссе. К зеленой изгороди изнутри жались громадные золотые шары, посаженные не то буфетчицей Зинкой, не то Дориковой мамой, — такие волшебно-ослепительные в закатных лучах!

Лучи закатного солнца, а может быть, золотящихся на солнце шаров били ему в лицо — лицо мальчика неопределенных лет; он уже не прятался под столом и не ползал по крутым пыльным лестницам. Это было время, безмерная бесконечная протяженность, когда он стоял у сарая рядом с домом и ждал возвращения с работы какой-то женщины, чье имя так и осталось неизвестным, а возраст блаженно неопределимым.

Кто сказал ему, что можно пылать, как пылают на солнце головки золотых шаров? Кто подсказал, что можно выбегать для встречи неизвестной женщины к их бревенчатой сараюхе и именно в этот предвечерний час? Несказанно прекрасное (хотя, наверное, грубоватое и простенькое на его теперешний вкус) лицо женщины в желтых завитках на лбу, ее крепкий, красноватый в отблесках солнца загар, ее светлое платье, желтое, как золотые шары в их крошечном саду, и то, что Дорика она никогда не замечала, не давала «конфетку», а просто шла своей дорогой в какой-то соседний дом, наверное, очень близко, — все это сложилось в первое Дориково переживание бесконечной любви.

Заходящее солнце, «тын», серый бок пропыленного сарая с гвоздями, о которые запросто можно было зацепиться новенькими зелеными брючками. Клонящиеся от слабого теплого ветра головки золотых шаров и невозмутимое, в прелестных кудряшках, розово-медное безвозрастное лицо проходящей мимо замершего мальчика женщины. Однажды в ее руке он заметил настурцию — такую же медноликую и яркую, как она сама. Примерно в это же время возвращался с работы доктор Келлер. И его прямая спина, благородных очертаний голова, строгий, но в общем-то доброжелательный взгляд каким-то образом связались в Дорике с образом его любви — невесть как и почему возникшего пылания. Взрослому Дорику даже чудилось, что строгий суровый доктор продемонстрировал ему обжигающую красоту подобного пылания, когда возле их деревянного дома остановилась легковая машина, что было уже из ряда вон выходящим событием, и доктор Келлер по-юношески легко, чуть изогнувшись, внес на руках в их дом какую-то девочку в светлом и мохнатом. Или это была «тетя»? Но такая невесомая, такая хрупкая, что поднять ее мог, кажется, даже Дорик. Но, может быть, взрослому Дорику все это просто пригрезилось, приснилось?