Восемь лет назад я обнаружила, что сижу в кабинете психолога и спрашиваю у нее, как мне справиться с яростью, вызванной изменой. Психолог сказала: «Ваша тревога вас контролирует. Вы слишком глубоко закопались в собственную голову. И уже сами не знаете, чего хотите. Вы потеряли связь с собой. И вам нужно вспомнить, как к себе вернуться».

Она предложила мне заняться йогой. На следующее утро по пути в студию йоги я задумалась: почему я бросила свое тело и решила жить в своей опасной головушке? Я села на коврик в комнате с температурой в девяносто градусов и тут же вспомнила, почему.

Как только я успокоилась, мой буран унялся, и я словно провалилась в собственное тело. Тут же ощутила зуд, раздражение и нервное возбуждение. Так вот почему я его бросила! Потому что я сама – стыд и страх, завернутый в кожу. Я не хочу возвращаться в свое тело, не говоря уже о том, чтобы в нем осесть. Но теперь некуда деваться: мой мир уместился на коврике для йоги. Другие женщины хранили молчание. На стенах было пусто. И бежать некуда. Так, а телефон где? Хотя, вон там дверь. Я могу взять и уйти. И никому ничего не объяснять.

Инструктор заходит, но я не обращаю на нее внимания, планируя свой побег, пока она не говорит: «Сохраняйте спокойствие и прислушивайтесь к себе». Опять эти слова. А я ведь так отчаянно хочу прислушаться и что-то узнать. Чего бы там ни было: о чем бы ни знали другие люди, что бы ни помогало им справляться и ни поддерживало в них жизнь – я просто хочу знать, что это.

Поэтому я не встала с того проклятого коврика, пока не узнала.

Точно так же, как не выбралась из своих вредных привычек, пока не узнала.

Как не уходила от мужа, пока не узнала.

Как не меняла религию, пока не узнала.

Как варилась в своей боли и стыде, пока не узнала.

А теперь – я знаю.

Я сижу на диване между двух друзей, потягивая кофе. Моя собака спит на коленях моей подруги, Саскии. Мы слушаем, как Эшли рассказывает нам про то, как сидела в комнате горячей йоги, пока ее не стошнило. А после говорит:

– И дверь-то даже не была закрыта!

И повисает тишина. Эшли только что сказала что-то важное. Саския чешет собаку за ухом. Карин смотрит, сузив глаза.

А я думаю: вот какую правду я поняла к тридцати годам. Не вставай с коврика, Гленнон. Чем дольше ты остаешься на нем – тем больше становишься собой.

К сорока годам я поняла: я стала.

И я уже никогда и ни за что не останусь – ни в комнате, ни в беседе, ни в отношениях, ни в учреждении, которое вынудит меня забить на саму себя. Когда тело подсказывает мне, что истинно, я ему верю. Теперь я доверяю себе, поэтому никогда больше не буду молча страдать по собственной воле. Посмотрю на женщин, которым еще нужно посидеть на коврике, потому что пришла их очередь узнать, что такое любовь, Бог и свобода, и раньше срока они об этом не узнают. А они хотят знать. Потому что они воины. Я пошлю им всю свою силу и поддержку и помогу вынести эту юдоль. А затем скатаю свой коврик и медленно, неторопливо и легко покину здание.

Потому что я вдруг вспомнила: снаружи солнышко теплое, ветер такой приятный, а двери – они ведь даже не заперты.