Раньше я просто ненавидела мелодрамы про любовь. Всякий раз, когда я случайно натыкалась на них по телевизору, чувствовала, как меня слегка мутит, словно я разглядываю фотографии с вечеринки, на которую меня не пригласили. Я напоминала себе, что романтика и любовь – это все диснеевский бред, но всегда ощущала, как у меня сосет под ложечкой, прежде чем переключала канал.

Примерно тоже самое ощущает и агностичка-Эбби, когда смотрит на церковный хор – в мантиях, с блестящими глазами, тянущий хоралы глубокими голосами.

Лично у меня тоже всегда начинают блестеть глаза, когда речь заходит о Божественной любви – потому что я верую.

У Эбби глаза блестят, когда речь заходит о романтике и любви – она верует в это.

Ее любимые мелодрамы – это «Ромео + Джульетта» и «Дневник памяти». «Дневник памяти»! Когда я говорю ей: «Поверить мне могу, что мы нашли друг дружку», она обычно говорит: «А я могу. Потому что всегда знала – ты есть».

А я вот не знала. Я ничего не знала о романтической любви, потому что впервые полюбила в сорок лет. Вот так вот, шла себе по улице жизни и ухнула в кроличью нору. Не зря это называют «втрескаться». Я треснулась о любовь с размаху.

Так вот, когда я влюбилась, я чувствовала себя, как в те далекие дни, когда употребляла грибы-галлюциногены со своими друзьями. Когда грибы давали эффект, мы дружно проваливались в кроличью нору. Я неожиданно чувствовала нереальную, глубинную связь с теми, с кем «триповала», и такую же абсолютную оторванность ото всех трезвых людей вокруг. Мы с друзьями словно плавали в пузыре любви, а прочие люди просто не могли ни дотянуться до нас, ни понять. И мне было ужасно жаль всех трезвенников. Они не знали того, что открылось нам, не чувствовали того, что чувствовали мы, и не любили так, как мы. Мы называли их «нормальными». «Осторожнее!», шипели мы друг другу на ухо: «Она же нормальная!».

Долгое время именно это я чувствовала про всех, кто не входил в наш с Эбби «пузырь». Смотрела на прохожих и думала: они же даже не знают! Не понимают, что мы – особенные, а они такие обычные. Единственным нормальным человеком, с которым я могла беседовать в те дни, была моя сестра. Она тоже говорила со мной так же, как в те дни, когда я звонила ей пьяная вусмерть. Склоняла голову набок и говорила что-то в духе: «Будь осторожна, сестренка. Мне кажется, ты не вполне понимаешь, что делаешь».

А я думала: Божечки! Она думает, это просто период такой. Она не понимает, что я наконец обрела любовь и стала другой, особенной, и это навсегда! Именно этого мне всегда и не хватало. Вот почему моя жизнь была так трудна: потому что вот этого-то в ней и недоставало! Но теперь мне стало лучше. Я стала собой. Я стала МысЭбби!

Однажды вечером мы с Эбби сидели на диване в обнимку, целовались и обсуждали свой «побег».

– Надо все продумать, – сказала Эбби. – Сейчас мы на это не способны, у нас мозги рождественской гирляндой опутаны.

Я отодвинулась от нее, сбитая с толку. Словно один из моих «грибных» друзей вдруг посмотрел на меня прямо посреди трипа и попросил помочь ему посчитать налоги. Я вдруг почувствовала себя одиноко, словно Эбби меня покинула и решила стать «обычной» без меня. Почувствовала раздражение, как будто она предположила, что наша любовь – это химический эффект, а не что-то личное и глубокое. Не магия, а просто наука. Я же жила с убеждением, что наша любовь – нечто прямо противоположное наркотикам, которыми мы обе в течение десятков лет пытались осветить мрак в своих головах и сбежать из собственных жизней. Мне казалось, мы исцеляем друг дружку от химии, а не подсаживаем на что-то другое. Что мы Джульетта и Джульетта, а не Сид и Нэнси.

– Я все боюсь, что же будет, когда для тебя закончится этот период, – сказала Эбби.

– О чем ты?

– Ты никогда не влюблялась, так что никогда не проходила этот этап. Я проходила. Со временем все меняется. И я хочу перемен. Я хочу перейти к следующей части. Я в ней еще никогда не бывала. Первый этап – не самый настоящий. Следующий, когда мы немного очухаемся от первого всплеска влюбленности и крепко встанем на ноги, плечом к плечу – вот когда начнется все настоящее. Оно уже вот-вот начнется. Я хочу, чтобы оно началось, но боюсь, что, когда мы встанем на ноги, ты разочаруешься и запаникуешь.

– Ты говоришь так, словно мы находимся под действием каких-то чар, и скоро они рассеются, и мы станем любить друг друга меньше.

– Я говорю, что когда эти чары рассеются, мы начнем нуждаться в любви друг дружки еще больше, чем сейчас.

Спустя несколько месяцев я заметила, что наши «грибы» и правда выветриваются. Я начала замечать, что Эбби – отдельный от меня человек. Снова стала чувствовать себя «обычной». Для меня это стало целой трагедией, потому что я думала, что именно она-то наконец и спасла меня от необходимости быть «обычной». Я думала, что буду «нами» вечно. Но она оказалась права. И я действительно запаниковала. Однажды вечером я написала стихотворение в ее честь:

Теперь я смотрю на это стихотворение и думаю: Гленнон. Ты всегда так ревностно ищешь себя и всегда так легко бросаешь. Так хочешь, чтобы тебя заметили – почти так же сильно, как мечтаешь исчезнуть и никому не показываться. Вечно ты отчаянно орешь «ДА ВОТ ЖЕ Я!» и в то же время – растворяешься в воздухе.

Мы с Эбби «обычные» уже целый целый год. Теперь мы живем в этой новой главе. Первичный кайф рассеялся, хотя иногда мы все еще смешиваемся в лазурь. Но теперь это не постоянное состояние. Оно приходит в отдельные моменты. Когда мы занимаемся любовью, украдкой целуемся на кухне, ловим взгляды друг друга, когда дети делятся своими успехами. Но по большей части мы – два разных цвета. Это прекрасно, потому что теперь мы можем яснее разглядеть друг дружку. И я решила, что хочу любить ее саму, а не чувство, которое она мне подарила. Я хочу найти себя в любви, а не потеряться в ней. Жить все-таки лучше, чем исчезнуть. И пусть я навсегда останусь полуночью. Ничего.

Я безумно благодарна, что любовь наконец пригласила меня к себе на порог. И я намерена остаться, даже когда музыка стихнет, и мы с Эбби обессиленно плюхнемся на диван и окинем взглядом учиненный бардак. Я предпочту наводить порядок вдвоем с Эбби вместо того, чтобы вечно кайфовать с любым другим человеком на планете.