Я воспитываю своих дочерей феминистками еще с тех пор, как они были у меня в утробе. Я знала, что мир возьмется за них, как только они сделают первый вдох, а потому хотела, чтобы они были готовы. Готовы – значит, обладали внутренним представлением о том, что значит быть женщиной, и смогли поставить его в противовес тому, что попытается им втюхать мир. У меня в детстве альтернативного взгляда на вещи не было, так что, когда мир сказал мне, что настоящая женщина – маленькая, тихая, красивая, общительная и приятная, я поверила, что это так и есть. Я так долго дышала этой ложью, что в итоге отравилась и заболела. С детьми ведь как – либо взрослые учат их, как выбраться из клетки, либо внешний мир – как с ней смириться. Девочки, родившиеся в мизогинитском обществе, вырастают либо хитрыми, либо больными. Третьего не дано.

Я хотела, чтобы мои девочки помнили: они родились людьми, а значит, у них есть право людьми и оставаться – в полной мере. А значит, позволять себе быть разными: громкими, тихими, откровенными, умными, осторожными, импульсивными, творческими, счастливыми, большими, злыми, любознательными, голодными и амбициозными. На Земле есть место их чувствам, идеям и телам. Не нужно себя ограничивать. Не нужно скрывать какую-то часть себя. Никогда.

Это битва длиною в жизнь – между женщиной, которая хочет быть свободной и полноценной, и миром, который адски жаждет запереть ее в клетку. И потому я хотела дать моим девочкам все необходимое, чтобы они смогли отвоевать у мира свою полноценность. А единственное, что поможет им стряхнуть с себя вездесущую лапшу, которой их будет забрасывать мир – это правда.

Поэтому по вечерам я частенько надевала наушники на свой круглый живот и проигрывала им аудиокниги про смелых и сильных женщин. Когда они родились, я рассказывала им на ночь истории о женщинах, которые вырвались из разнообразных культурных клеток в свободную жизнь и получили возможность делиться с миром своими дарами. Когда они подросли, мы ходили гулять и пытались угадать, кем работает та или иная женщина среди прохожих: «Она – инженер, а она – директор, а вот она – олимпийская чемпионка!». Когда какая-нибудь мама в разговоре со мной шутливо замечала, что у меня властная дочурка растет, я говорила: «Здорово, да? Она – лидер!». Когда мои девочки проигрывали в какой-нибудь игре, я говорила им: «Злиться – это нормально». Когда они пошли в школу и начали подумывать о том, что пора им поумерить себя и притихнуть, я говорила: «И дальше поднимай руку, милая! Ты можешь быть и смелой, и умной, можешь оставаться собой и все равно быть девочкой».

И это сработало. Подрастая, они, бывало, приходили из школы и спрашивали у меня, почему, например, победителя в игре в квадраты называют «королем». Спрашивали учителей, почему все обращение в Конституции ведется в мужском роде. Даже попросили перевести их из христианской школы, потому что учителя отвергли их идею говорить про Бога в женском роде. Когда Тиш выдали худи футбольной команды, на котором было написано «Мисс Брюинз», она подняла бунт, требуя, чтобы либо с худи убрали слово «мисс», либо на мальчишеские добавили «мистер». Амма носила в школу брючные костюмы, и когда ее дразнили мальчишкой, лишь пожимала плечами. Когда я сетовала, что не успела к парикмахеру подкрасить свои седые волосы, Тиш спрашивала: «Почему ты пытаешься себя изменить?».

Пять лет назад я убирала на кухне, а по телевизору шел репортаж CNN. Я подошла переключить канал, и вдруг мое внимание привлек тревожный лейтмотив, нитью тянувшийся через все новости.

Первый сюжет был посвящен пяти белым государственным чиновникам, которые пытались ложью и уловками сохранить свою власть. Второй сюжет включал кадры, на которых полицейский жестоко избивал безоружного чернокожего подростка. А затем – три истории подряд:

Пятнадцатилетний парень принес в школу автомат и застрелил трех одноклассников, среди них – девочка, которая его отвергла.

Членов университетской команды по лакроссу обвинили в групповом изнасиловании.

В армии в результате дедовщины погиб студент.

Подросток-гей покончил с собой из-за издевательств в школе.

У тридцатипятилетнего заслуженного ветерана диагностировали посттравматическое стрессовое расстройство.

Я пялилась в телевизор, открыв рот, и в голове у меня была только одна мысль:

О Боже.

Вот, значит, каково живется в условиях современного мира мальчикам.

Им тоже не позволяют быть полноценными людьми.

И у мальчиков есть свои клетки.

Мальчики, которые верят, что быть настоящим мужчиной – значит быть всесильным, вырастают в мужчин, которые обманывают, хитрят, отнимают власть и удерживают ее силой.

Мальчики, которые верят, что девочки существуют лишь для их самоутверждения, вырастают в мужчин, которые любой отказ со стороны женщины воспринимают как подрыв мужественности.

Мальчики, которые верят, что искренность и уязвимость в отношениях между мужчинами постыдна, вырастают в мужчин, которые ненавидят геев.

Мальчики, которые верят, что мужики не плачут, вырастают в озлобленных и вспыльчивых мужчин.

Мальчикам, которые верят, что боль – это слабость, легче умереть, чем попросить о помощи.

Родиться мальчиком в Америке – это своего рода установка на всю жизнь. Мы учим мальчиков, что стать мужчиной можно только овеществляя и завоевывая женщин, ценя богатство и власть больше всего остального, подавляя в себе все чувства, кроме соперничества и злости. А потом удивляемся, когда из них именно такие люди и вырастают. Следовать заданным установкам у мальчиков не выходит, но ради них они готовы обманывать, убивать и умирать. Все, что делает из мальчика человека – это грязный секрет «нормального мужика».

Наши мужчины тоже живут в клетках. И чтобы поместиться в клетку, им приходится подавлять в себе все те проявления человеческой натуры, которые наша культура прозвала «женственными», например, милосердие, нежность, мягкость, спокойствие, доброту, смирение, неуверенность, сочувствие, привязанность. Мы говорим им: «Вот так не надо, потому что это по-бабски. Делай что хочешь, только в бабу не превращайся».

Вот только проблема в том, что эти черты вовсе не женские, а просто человеческие. Да и самого понятия «женские черты» не существует, потому что на деле нет ни «женственности», ни «мужественности».

«Женственность» – это всего лишь набор характеристик, собранных в кучу и отмеченных розовым ярлычком.

Гендер – это не дикое начало, а установка. Когда мы говорим: «Удел девочек – быть заботливыми, а мальчиков – амбициозными. Девочки эмоциональные, мальчики стойкие», мы не правду говорим, а просто разделяем убеждение, которое каким-то образом превратилось в свод правил. И если эти утверждения кажутся верными, то лишь потому, что людям слишком долго и тщательно промывали ими мозги. Сами по себе человеческие качества не делятся по половому признаку. Делится лишь дозволение демонстрировать те или иные из них. Но почему? Почему наша культура предписывает нам такие строгие гендерные роли? Почему для нее так важно считать нежность и милосердие – женственными?

Потому что запрет на проявление этих качеств – это способ сохранить власть в руках власть имущих. В такой несбалансированной культуре, как наша, где одни копят миллиарды, а другие умирают от голода, где ведутся войны за нефть, детей расстреливают и убивают, а бизнесмены и политики набивают карманы выжатыми из всего этого кровавыми деньгами, милосердие, человечность и ранимость недопустимы. Милосердие и сочувствие несут большую угрозу царству несправедливости.

Как именно власть подавляет проявление этих качеств? Что ж, в такой мизогинистской культуре, как наша, достаточно просто один раз назвать их «бабскими». Тогда можно вечно обесценивать их в женщинах и стыдить за них мужчин. Та-дам! И нет больше этой вашей мягкости, ничему она не угрожает. Можно жить себе дальше, как жили раньше, не беспокоясь, что наша человечность каким-то образом подкосит устоявшийся мировой порядок.

Я стояла и смотрела в экран телевизора. Вспоминала, как с первого дня готовила своих маленьких воительниц к борьбе за их человеческие права. И подумала:

Блин.

А ведь у меня и сын есть.

Не припомню, чтобы укачивала его, рассказывая ему истории про нежных мужчин. Не припомню, чтобы мы с ним шли по улице и говорили, указывая на прохожих мужчин: «Спорим, он – поэт, а он – учитель, а вот он – заботливый, любящий отец». Когда кто-то из взрослых походя упоминал, что мой сын – чувствительный мальчик, не помню, чтобы я говорила: «Да, разве не круто? И в этой чувствительности – его сила». Когда он пошел в школу, я не говорила ему: «Ты можешь быть тихим, грустным, милосердным, маленьким, ранимым, любящим и добрым. Можешь быть неуверенным в себе и все равно оставаться мальчиком». Не припомню, чтобы говорила ему: «Девочки существуют не для того, чтобы ты их завоевал. Не для того, чтобы играть второстепенные роли в жизни мужчины. У них своя жизнь, и в ней у них главная роль».

Я хочу, чтобы мой сын был человеком. В полной мере. Не хочу, чтобы он чувствовал себя отравленным. Не хочу, чтобы хитрил и изворачивался. Не хочу, чтобы он сдался в клетку, которая либо медленно сломает и убьет его, либо вынудит убивать, чтобы выбраться из нее. Не хочу, чтобы он превратился в очередной бестолковый кирпич в стене, которую возводит вокруг себя власть. Я хочу, чтобы он знал истинное положение вещей, которое заключается в том, чтобы оставаться свободным и полноправным человеком. Всегда.

Мой сын – умница и хороший спортсмен. Разгрызает самые сложные задания на уроках, учится ночами напролет и встает ни свет ни заря, чтобы пойти на тренировку. Еще несколько месяцев назад я оправдывала его всем этим, избавляя от домашних обязанностей. Убирала у него в комнате, пока он был на занятиях, стирала его вещи и наводила порядок, разбирая бардак, оставленный в гостиной по ночам.

Однажды вечером он попросил у меня разрешения не мыть посуду, потому что ему нужно было делать уроки. Я его отпустила, пока мы с Эбби и девочками заканчивали ужин. Той ночью в постели Эбби сказала мне:

– Зайка, я понимаю, что ты это сделала любя, но ты потакаешь Чейзу, и он этим пользуется.

– Да ну, ерунда какая-то! – ответила я.

А потом лежала и час смотрела в потолок.

На следующий день я включила телевизор и увидела рекламу о паре, которая только стала родителями. Новоиспеченная мать оставила ребенка с отцом, потому что впервые после декрета выходила на работу. Камера следовала за отцом по дому, в то время как их виртуальный помощник, Алекса, чирикала напоминаниями, которые внесла в нее мать прошлым вечером: «Не забудь, в девять – музыкальный кружок!», «Ланч в одиннадцать, бутылочка в холодильнике», «У тебя отлично выходит!». И зрители, видимо, должны были в обморок хлопнуться от умиления.

Но все, о чем могла думать я: молодой отец что, с Луны свалился? Почему он нуждается в поминутном руководстве по уходу за его собственным ребенком? А каково маме ребенка было? Как будто подготовки к выходу на работу было мало, так ей пришлось всю ночь не спать, продумывая поминутно весь последующий день своего мужа. Мало того, что она предусмотрела все нужды мужа и малыша, еще и Алексу выдрессировала, чтобы она водила ее супруга за ручку, дабы тому вообще не пришлось шевелить мозгами. Хотя отца ребенка реклама показала как вполне взрослого человека, который и сына своего любит. Я не увидела никаких вразумительных причин, по которым он не смог бы позаботиться о своем ребенке так же, как это делала его жена. Они оба – его родители. Так почему же тогда один из них – такой беспомощный?

И тут подумала: ой. ОЙ.

На следующий день я составила для Чейза список домашних дел. Он их не закончил. Когда я спросила у него, почему, он сказал:

– Прости, мам, у меня завтра важная контрольная по физике.

– Нет. Это ты меня прости, Чейз, видимо, я что-то не то сказала и внушила тебе ложное представление о том, что преуспеть где-то там важнее, чем помочь своим близким дома. Дом – это не место, где можно сэкономить силы за счет других, чтобы потом в другом месте добиться какого-то успеха. И давай проясним ситуацию раз и навсегда: мне чихать с высокой елки, чего ты добьешься, если сделаешь это, походя наплевав на тех, кто живет с тобой под одной крышей. Для меня самое важное не чтобы ты стал суперзвездой, а человеком, для которого семья – это главное. И если ты не поймешь этого, все твои прочие достижения не будут иметь никакого значения.

Наши мальчики прекрасно умеют и заботиться, и воспитывать, и любить. Давайте не будем внушать им обратное.

Много лет назад мой бывший супруг встретился пообедать со своим старым другом, у которого тогда только-только родился ребенок. Крейга не было несколько часов, и когда он пришел, я тут же набросилась на него:

– Ну, расскажи мне все! Как назвали малыша?

– Хм. Я не знаю, – отозвался Крейг.

– Чего? Ну ладно. Как у них дела дома? Устают, наверное? Малыш дает выспаться? Как Ким справляется?

– Я не спрашивал.

– Ну ладно. А как его мама? Как ее рак, ей не становится хуже?

– Он о ней не упоминал.

– Погоди. О чем вы вообще тогда говорили целых два часа?

– Да не знаю… о работе. О футболе.

Помню, как я смотрела в тот момент на Крейга и думала, что за все деньги мира не пожелала бы поменяться с ним местами. Я бы первые месяцы родительства не пережила без поддержки друзей, которые честно выслушивали все мои страдания о том, как все это тяжело. Мужчинам, должно быть, ужасно одиноко. И тяжело носить в себе тяготы, вес которых по-хорошему стоит делить с другими.

Я не хочу, чтобы мир и моего сына приучил к такому одиночеству. Поэтому в те моменты, когда я вожу Чейза с друзьями на машине по Бог-весть-каким делам и мы застреваем в пробке, я глушу радио и спрашиваю:

– Эй, ребята, а что вам больше всего нравится в Джефе? А в Хуане? А в Чейзе?

Или:

– Ребят, а как вам кажется, кому у вас в классе больше всех одиноко?

– Что вы чувствуете, когда вам приходится прятаться в кладовой во время учений по террористическому захвату школы?

В зеркало заднего вида я вижу, как они переглядываются и украдкой закатывают глаза. А потом начинают говорить, и я поражаюсь тому, какие все-таки интересные у них мысли, чувства и идеи.

Помню, как однажды кто-то из мальчиков высказал какую-то особенно «не мужскую» мысль и другие мальчишки неловко захихикали. Я одернула их:

– Эй, народ, не забывайте, пожалуйста, в такой вот ситуации проблема не в том, что он сказал, а в вашем к этому отношении. Ему хватило мужества быть честным. А вам должно хватить выслушать спокойно. Жизнь сама по себе штука тяжелая и сложная. Друзья не должны ее еще больше усложнять, рядом с друзьями нужно чувствовать себя в безопасности.

Мальчики – такие же люди, как и девочки. И точно так же нуждаются в возможности безопасно проявлять доброту. Давайте поощрять сыновей говорить с друзьями искренне и открыто. Говорить об их чувствах, отношениях, надеждах и мечтах и не дать им превратиться в мужчин, уверенных, что для них прилично обсуждать только спорт, секс, новости и погоду. Давайте дадим нашим мальчикам шанс стать взрослыми, которым не придется влачить одинокое существование.

Мой друг, Джейсон, сказал мне однажды, что все детство плакал только в ванной, потому что его слезы раздражали родителей. «Будь мужчиной», – говорили они. Своего сына он пытается воспитывать иначе. Он хочет, чтобы Тайлер не боялся выражать свои чувства, поэтому пытается служить для него примером простой человеческой чувствительности и открыто демонстрирует ее перед сыном и женой. А после того, как он мне это рассказал, добавил:

– Может, я себя накручиваю, но мне кажется, всякий раз, когда я демонстрирую мягкость, моей жене, Наташе, становится не по себе. Она говорит, что хочет, чтобы я был более чувствительным, но дважды, когда я плакал перед ней или когда признавался, что мне страшно, я чувствовал, как она отстраняется.

Наташа – моя близкая подруга, поэтому я прямо спросила ее об этом. Узнав, что сказал Джейсон, она здорово удивилась.

– Поверить не могу, что он заметил, но это правда. Когда он плачет, я чувствую себя как-то странно. Мне неловко это говорить, но в такие минуты я чувствую… отвращение. В прошлом месяце он признался, что его пугает наша финансовая ситуация. Я ему сказала, что мы справимся с этим вместе, но поймала себя на мысли: блин, чувак, да соберись ты и будь мужиком. МУЖИКОМ? Я же феминистка, Господи Боже. Это просто ужасно. Бессмыслица какая-то!

Да нет, вовсе это не ужасно и смысл в этом как раз таки есть. Коль скоро наша культура и женщин в равной степени отравила коктейлем обязательной «мужественности», мы паникуем, когда мужчины выглядывают из своих клеток. И наша реакция вынуждает их пристыженно отползать обратно. Поэтому нам нужно решить, чего мы хотим: чтобы наши партнеры, братья и сыновья были сильными и одинокими или свободными и с надежным тылом. Можно даже сказать, что частью освобождения женщины является освобождение ее партнера, отца, брата или сына. Когда наши мужчины плачут, давайте не будем транслировать им посыл «не плачь», ни словами, ни намеками. Давайте найдем в себе силы позволить нашим мужчинам спокойно и последовательно выражать боль, которую причиняет жизнь, чтобы насилие не было для них единственным выходом. Осознаем свою силу, чтобы у наших мужчин появилась возможность стать слабее. И все мы – мужчины, женщины и все, кто между, или за пределами – возродим в себе человечность. Полностью.