Я встретилась с Лиз в аэропорту. Мы с ней должны были выступать на одном и том же мероприятии где-то на западе страны. Я летела всю ночь, чтобы добраться сюда, и вот, стою в маленьком терминале, чуть поодаль от замкнутой группки других спикеров, которые точно так же ждут, когда их заберут и отвезут на мероприятие. Терпеть не могу, когда люди вот так вот встают кружком. Лучше бы вставали подковкой, чтобы даже у неловких пирожков вроде меня была возможность стать частью их компании.

Одна из женщин отошла от стойки выдачи багажа и встала рядом со мной. Я молча улыбнулась – именно такой стратегии я обычно придерживаюсь в подобных случаях. Она улыбнулась мне в ответ, но ее улыбка отличалась от моей. Моя говорит: Добрый день, я теплая и вежливая дама, но ближе, пожалуйста, не надо. Моя улыбка похожа на точку. Она улыбнулась медленно и открыто, словно вопросительный знак улыбкой вывела.

– Привет. Я – Лиз.

– Я знаю, – сказала я. – Обожаю ваши книги. Меня зовут Гленнон.

– О боже! Да я же вас знаю. Я тоже обожаю ваши книги. Вы откуда?

– Я живу в Неаполе, во Флориде.

– О, и какой он?

– Медленный. Это город старичков. Я бы сказала, средний возраст моих соседей – около восьмидесяти. Но знаете, что классно – большинству моих друзей скоро сорок, и они начинают переживать, что стареют. А я – не переживаю. Я себя чувствую потрясающе. Прямо вторая юность. Я хожу в зал, смотрю на всех этих старичков и думаю: «Да мне и заниматься-то не нужно, я выгляжу замечательно». Все зависит от точки зрения, верно? Всем своим друзьям говорю: забейте на ботокс, лучше перебирайтесь в Неаполь.

– Замечательно, – говорит Лиз. – А как вы вообще там оказались?

– У меня диагностировали неврологическую болезнь Лайма несколько лет назад. Все тело дало сбой, и я два года провела в постели, глотая по пятьдесят таблеток в день. Я ездила навестить подругу в Неаполе, и там мне стало намного легче. Я переехала туда ненадолго и умудрилась слезть с таблеток за месяц, и вот решила остаться. Я всегда знала, что хотела бы жить где-нибудь рядом с морем. Похоже, некоторым женщинам нужно оказаться одной ногой в могиле, чтобы позволить себе жить так, как хочется.

– Погодите, – Лиз положила ладонь на мою руку. – Ничего себе. То, что вы сказали сейчас… про одной ногой в могиле… вы не могли бы повторить?

– Нет, думаю нет, – отозвалась я. – Немного нервничаю. Понятия не имею, что сейчас сказала.

– Вы мне нравитесь, – улыбнулась Лиз.

– Вы мне тоже.

На следующий вечер я вместе со всеми участниками конвенции слушала выступление Лиз. Я пришла раньше и заняла место в первом ряду, но немного в стороне – достаточно близко, чтобы хорошо видеть ее, но недостаточно, чтобы ей было хорошо видно меня. Стоя за кафедрой, в черной рубашке с высоким белым воротником, она напоминала мне проповедника. И когда заговорила, я вдруг поняла, что слушаю ее затаив дыхание. Она говорила мягко, но властно. Какой-то мужчина в первом ряду все выступление переговаривался с сидящей рядом с ним женщиной. В определенный момент Лиз не выдержала, умолкла на полуслове, повернулась к нему и попросила умолкнуть. Он умолк. Что-то в том, как она говорила и как подавала себя, заставило мое сердце биться чаще обычного. Она казалась спокойной, уверенной, свободной и расслабленной. Самобытной. Мне хотелось попросить ее: «Вы не могли бы повторить все то, что только что сказали?».

На следующий вечер все спикеры мероприятия собрались на роскошный банкет, который проходил в лыжном домике на вершине горы. За панорамными окнами кружил снег, а внутри, в тепле – люди пытаются решить важные вопросы: где бы встать и с кем неплохо было бы побеседовать.

Я увидела Лиз в углу, в окружении толпы. Как по мне, лучший способ проявить уважение к тому, кем ты восхищаешься – просто оставить его в покое, что я обычно и делаю. Но не в тот вечер. Я подошла к ней, и когда она увидела меня, улыбнулась так, словно я была глотком свежего воздуха. Я подошла ближе и присоединилась к толпе. Люди атаковали Лиз вопросами и просьбами дать совет, точно она волшебный торговый автомат, раздающий все, что было им нужно. Мне захотелось им ноги оттоптать.

Вскоре к нам подошла ведущая мероприятия и сказала:

– Скоро ужин, пора занимать места. Могу я проводить вас к столику?

Лиз кивнула в мою сторону и спросила:

– Я могу сесть со своей подругой?

Ведущая занервничала, у нее на лице появилось извиняющееся выражение:

– Простите, но мы уже пообещали спонсорам, что вы сядете с ними.

– Ладно, – удрученно отозвалась она, а потом пожала мою руку и сказала: – Мне будет тебя не хватать.

Весь ужин я думала о том, как мне нравится Лиз, и как жаль, что у нас с ней не получится подружиться. Пытаться стать ее другом с моей стороны – настоящая медвежья услуга, потому что друг из меня так себе. Я никогда не умела, да и не хотела брать на себя ответственность поддерживать корабль дружбы на плаву. Я не запоминаю дни рождения. И не люблю пересекаться за кофе. Не умею закатывать сюрприз-вечеринки. Не отвечаю на сообщения, потому что вся пинг-понг концепция переписки мне не по душе. Она бесконечная! Я неизбежно разочаровывала всех своих друзей, и в конце концов решила просто перестать пытаться. Не хочу жить с постоянным чувством долга. И меня жизнь без друзей вполне устраивает. У меня есть сестра, есть дети и собака. Нельзя же иметь все.

Но через несколько недель после того мероприятия Лиз прислала мне письмо, в котором сказала, что хотела бы попробовать подружиться со мной. А еще – эту поэму:

Она задала новую планку дружбы: никаких правил, обязательств или ожиданий. Мы не будем обязаны друг другу ничем, кроме восхищения, уважения и любви, а этим мы уже поделились. И стали подругами.

Спустя какое-то время Крейг увез детей за город на выходные, и я пригласила Лиз к себе в гости. Это было вскоре после того, как я встретила Эбби, так что я ходила в те дни как пыльным мешком оглушенная. Я была влюблена, глубоко и по-настоящему, впервые в жизни, и не рассказала об этом никому, кроме своей сестры. В первую ночь мы с Лиз засиделись допоздна, говорили обо всем, кроме того, что творилось с моим исстрадавшимся сердцем, изнывающим телом и спутанными мыслями.

На следующее утро мой будильник зазвонил в половине шестого, что, впрочем, было неважно, потому что я все равно не спала. Я скатилась с кровати и на цыпочках выбралась на кухню, чтобы не разбудить Лиз, спавшую наверху. Сделала себе кофе и вышла с ним на задний двор. На улице было темно и холодно, но подрумянившийся горизонт уже намекал на то, что скоро взойдет солнце. Я стояла, глядя в небо, как делала каждый день с тех пор, как познакомилась с Эбби, и шептала: Помоги мне. Пожалуйста, помоги.

В тот момент у меня в памяти всплыла история про одну женщину, которая застряла на вершине ледника. Она отчаянно умоляла Бога спасти ее прежде, чем она замерзнет насмерть. Она взывала к Небесам: Господи, если Ты есть, помоги! И вот спустя какое-то время над ней захлопали лопасти вертолета, и с высоты упала спасительная веревочная лестница.

– Нет! – возмутилась женщина. – Улетайте! Не мешайте, я жду Господа!

Через некоторое время на ледник взобрался лесник и спросил:

– Не нужна ли тебе помощь, сестренка?

– Нет! Уходите, я жду Бога!

В конце концов эта женщина замерзла. Она очутилась у врат Рая, раздосадованная и злая, и принялась вопрошать:

– ЗА ЧТО, ГОСПОДЬ? Почему Ты позволил мне умереть?

И Господь ответил ей:

– Дитя мое, я отправил вертолет. Отправил лесника. Почему же ты, так тебя-перетак, не пошла с ними?

И тогда я подумала: Я замерзаю до смерти, пока Лиз-блин-Гилберт, моя подруга, которой я так восхищаюсь, доверяю и люблю всем сердцем, – и которая по удивительному совпадению является духовным коучем с мировым именем – спит наверху. Быть может, Лиз – и есть мой «лесник».

Проснувшись, Лиз нашла меня на нижней ступеньке лестницы – в пижаме, зареванную, сжавшуюся в комок горя и отчаяния.

– Посиди со мной, – проскулила я.

– Хорошо, солнышко, – отозвалась она.

После мы переместились на диван, где я излила ей душу. Я рассказала ей про Эбби: как мы познакомились, как начали переписываться и как с каждым новым письмом влюблялись все больше и больше, и как эта переписка превратилась для меня в некое подобие переливания крови. Как слова, которые я жадно впитывала из ее писем или выливала в свои, пульсировали в моих жилах потоком свежей, новой жизни. Рассказала, как все это глупо и невозможно. Пока я говорила, мое сердце заходилось то от ужаса, то от восторга, как будто с каждым сорвавшимся с моих губ словом я все дальше уходила по сгорающему мосту. Я думала, мой рассказ ее шокирует. Но нет. Лиз смотрела на меня ласково и любяще, в глазах у нее плясали веселые искорки, а на губах – мягкая улыбка. Да и в целом она выглядела так, будто мои слова принесли ей некое облегчение.

– Я не могу поступить так с детьми, – страдала я.

А она сказала мне:

– Знаешь, я часто напоминаю себе о том, что написал Юнг: для ребенка нет ноши более непосильной, чем та жизнь, которую не прожили из-за них родители.

– У нас все равно ничего не получится.

– Может, и так. А может, в лице Эбби в твоей жизни нарисовалась дверь, приглашающая тебя покинуть то, что давно перестало быть «твоим».

– Крейга это убьет.

– Ему тоже станет легче, милая.

– Ты можешь себе представить, в какой ужас придут мои родители, мои друзья? А что станет с моей карьерой?

– Да, всем тем, кого ты любишь, первое время может быть не по себе. Может быть. Но что лучше: неудобная правда или удобная ложь? Правда – это всегда добро, даже если другим от нее не по себе. Каждая ложь – зло, даже если в ней жить удобнее.

– Я же ее почти не знаю.

– Но знаешь себя.

– Что, если я уйду к ней, а окажется, что это не настоящая любовь?

Она посмотрела на меня, но ничего не сказала. Какое-то время мы провели в молчании. Она нежно и любяще сжимала мою руку.

– Но я-то настоящая, – сказала я. – То, что я чувствую, чего хочу и что я знаю – это все настоящее.

– Да, – сказала Лиз. – Настоящее.

Знать свободную женщину – истинное благословение. Такая женщина готова в любой момент завернуть в твою жизнь и раскрыть для тебя зеркало, дабы напомнить, кто ты такой на самом деле.