Мне тринадцать лет и у меня булимия. А значит, половину жизни я заплетаю косички, а еще половину набиваю себя едой и обнимаюсь с унитазом. Заплетать да блевать – так себе жизнь, если честно, поэтому по пятницам после школы мама возит меня в город к психологу. Она остается ждать в фойе, а я захожу в кабинет одна, сажусь в коричневое кожаное кресло и жду, когда психолог спросит меня:

– Ну как ты сегодня, Гленнон?

Я улыбаюсь и говорю:

– Все в порядке. А вы как сегодня?

Она делает глубокий вдох – как будто вздыхает всем телом сразу. А потом мы погружаемся в молчание.

На столе моего доброго, но несколько раздосадованного психолога я замечаю фотографию маленькой рыжеволосой девочки. Спрашиваю, кто это. Психолог смотрит туда же, куда и я, легонько касается рамочки и говорит:

– Это моя дочка.

Когда она снова поворачивается ко мне, лицо у нее изменилось, оно стало мягким и грустным.

– Гленнон, ты говоришь, что все в порядке, но ведь это не так, – говорит она. – Подобное пищевое расстройство может привести к смерти. Но об этом ты и так знаешь. Но ты не знаешь, что пока ты упираешься и не хочешь прочувствовать проблему, которая к этому привела, пока не хочешь вернуться в обычный мир, ты уже, считай, наполовину мертва.

Меня это задевает за живое. Во мне вскипает горячая волна, бурлит и рвется наружу. Я задерживаю дыхание и сжимаю кулаки, но кое-что все же вырывается, и мне это никак не сдержать. Я чувствую, как мои глаза наливаются слезами, и от этого окончательно прихожу в бешенство.

– А может, я очень стараюсь, чтобы все было в порядке. Может, я только и делаю, что стараюсь. Сильнее, чем кто-то вообще.

– Так может, стоит перестать стараться, чтобы все было в порядке, – предлагает она. – Может, стоит принять то, что в жизни не все в порядке, и так будет всегда. Может, не стоит считать, что «Все в порядке» – это правильная цель? А что, если ты перестанешь очень стараться и будешь просто… жить?

– Я не понимаю, – упираюсь я, хотя прекрасно все понимаю.

Она говорит о Боли.

Не знаю, когда я впервые познала Боль, но к тому моменту, как мне исполнилось десять, она уже стала моей вечной спутницей-помехой.

Когда моя кошка Ку-Ку запрыгивает на диван, нежно трется своей пушистой щекой о мое лицо и тепло урчит, я готова утонуть в любви к ней, но Боль сразу же, тут как тут: Будь осторожна. Кошачья жизнь коротка. Скоро тебе придется ее хоронить.

Или я, бывает, подглядываю за тем, как моя бабушка Элис шепчет свою вечернюю молитву, перебирая четки. Там, в своем кресле-качалке, она кажется повелительницей Вселенной, способной контролировать все на свете и уберечь меня ото всех бед. И стоит мне забыться на волнах покачивающегося кресла, Боль гаденько нашептывает мне: только посмотри, какая у нее дряхлая и пятнистая кожа. Посмотри на ее руки, видишь, как трясутся?

Когда мама склоняется надо мной поцеловать меня на ночь, я чувствую запах ее крема для лица. Чувствую прикосновение мягких, свежих простыней, ощущаю тепло укрывающего меня одеяла и делаю глубокий, полный умиротворения вдох. Выдох. И меня тут же парализует Боль: Ты же знаешь, чем все это кончится. Когда ее не станет, тебе крышка.

Я не знаю, чего хочет Боль – защитить меня или помучить. Не знаю, любовь это или ненависть, добро или зло. Я знаю лишь ее задачу: напоминать мне о самом непреложном факте жизни: все заканчивается. Ни к чему и ни к кому слишком не привязывайся. Поэтому всякий раз, когда мне становится слишком хорошо, слишком уютно, и я слишком забываюсь в любви, Боль тут как тут, напоминает мне. Словами («она умрет»), образами (раздается телефонный звонок, похороны). И мое тело мгновенно отзывается. Я сжимаюсь, дыхание застревает у меня в груди, я выпрямляю спину, отвожу взгляд, отодвигаюсь. И потом беру контроль над ситуацией в свои руки. Боль закаляет меня и хранит на безопасном расстоянии от всего, что может ранить. Боль поддерживает порядок, но такой, при котором ты все равно что наполовину мертвый.

Живому человеку требуется немало усилий, чтобы так долго оставаться полумертвым, но не умереть. В моем случае требуются не только усилия, но и целая куча еды. В десять, когда я впервые открыла для себя эффект, который давали переедание и следующая за ним рвота, пищевая зависимость превратилась для меня в целую жизнь, которая, впрочем, с реальной жизнью не имела ничего общего. Булимия помогала мне ощущать себя занятой, отвлекала от остального. Я планировала свое очередное объедание весь день, и когда находила укромное местечко, предавалась обжорству с такой страстью, что она подобно водопаду обрушивалась и на меня, и внутри меня, и грохотала так, что ее ничем было не заглушить. Больше нет ни мыслей, ни воспоминаний, ни Боли, только еда. А когда я уже набита до отказа, начинается рвота. Очередной водопад. Снова шум. Шум, шум и ничего, кроме шума, пока он не прибивает меня к полу, где я лежу распростертая, измученная, слишком уставшая, чтобы думать, чувствовать и вообще что-то помнить. Идеальное состояние.

Но приступы булимии требуют уединения. А мне нужно найти способ заглушать Боль и на людях. Вот тут пригодится выпивка. Выпивке по силам заткнуть Боль. Выпивка не просто перебивает любовь, она целиком и полностью ее заглушает. Под мухой ни одна связь с другим человеком не кажется реальной, а значит, и Боли вмешиваться незачем. С годами я узнаю, что у выпивки есть бонус – она будет разрушать все мои отношения еще до того, как до них успею добраться я сама. Нельзя ведь потерять того, кто тебя никогда и не находил.

К двадцати пяти годам я уже успела несколько раз побывать в полицейском участке. Кровавый кашель стал обычным делом. Моя семья дистанцировалась от меня из соображений безопасности. Во мне не осталось никаких чувств, и я старательно держалась как можно дальше от мира других людей, ведь это земля мазохистов и дураков. А я не дура, не на ту напали. Я побила жизнь в ее же игре. Научилась существовать, а не жить, и стала совершенно свободной, потому что мне больше нечего было терять. И пусть я почти мертва, зато, слава Богу, в безопасности. Выкуси, Жизнь!

А затем, одним майским утром, все еще в похмелье после ночной попойки, я обнаружила, что сижу на грязном кафеле в ванной и пялюсь на положительный тест на беременность. И если меня эта новость просто удивляет, то вот моя реакция на нее – абсолютно шокирует. Потому что я чувствую у себя внутри огромное желание выносить, родить и вырастить это существо. По какой-то непостижимой причине я хочу дать ему жизнь и стать ему матерью.

Эти мысли какие-то чуждые и совсем сбивают с толку. Я поднимаюсь, гляжу на свое грязное опухшее лицо в зеркале и думаю: «Погоди-ка. Постой. Что?! Да, ты, в зеркале, я к тебе обращаюсь! Да тебе же САМОЙ жизнь не нравится. Ты сама считаешь, что она не стоит того, чтобы ради нее стараться. Тогда почему ты вдруг решила вручить ее кому-то другому, словно это какой-то дар?».

Единственный ответ, который приходит мне на ум: потому что я уже люблю это маленькое существо. Я хочу подарить ему жизнь, потому что люблю. А значит, должна верить в то, что те, кого мы любим, должны жить. Но в таком случае почему я не хочу жить сама? Я тоже хочу быть тем, кого я могла бы полюбить.

И Боль тут же яростно вскипает: Ты что! Ты что! Не глупи! Мне становится трудно дышать. И все же там, в этой ванной, грязная, больная, сломленная, страдающая от боли, задыхающаяся, я все равно хочу стать матерью. В этот момент я понимаю, что во мне есть нечто большее, более истинное и могущественное, чем Боль. И большее побеждает. В моем случае большее – это желание стать матерью. И я хочу этого сильнее, чем оставаться в безопасности: я хочу быть матерью этого маленького создания.

Не вставая с этого самого пола, я принимаю решение: с этого момента я бросаю все вредные привычки и возвращаюсь в мир людей. Предполагаю, что мужество, с которым я его приняла, в значительной степени подпитано еще не выветрившимися из меня с прошлой ночи алкогольными парами. Я поднимаюсь и, шатаясь, выхожу из ванной прямиком в Жизнь.

Жизнь оказывается именно такой, какой я ее запомнила: максимально, блин, отвратительной.

В течение довольно-таки странного периода, когда я одновременно пытаюсь стать человеком сама и вырастить человека в себе, я преподаю в третьем классе. И к полудню меня обычно косит сразу несколько болячек: токсикоз, ломка, тошнота от необходимости вести трезвый образ жизни, без какой-либо возможности забыться. Каждый день в полдень я отвожу свой класс долгим маршрутом на обед, чтобы у меня была возможность заглянуть в кабинет моей приятельницы и еще разок увидеть знак над окном, на котором написано большими черными буквами: «Нам это по плечу».

«Нам это по плечу» становится моей ежечасной жизненной мантрой. Подтверждением того, что жить на тех нелепых условиях, которые задает сама жизнь, очень трудно. И не потому, что я слабачка или где-то свернула не туда, а потому что жизнь вообще трудна, для всех, и мне плохо, потому что я обычный человек и наконец делаю все правильно. Слова «Нам это по плечу» настаивают на том, что я могу и даже должна держаться, потому что, если выдержу – получу некую награду. Что это за награда, я пока не знаю, но чувствую, что она будет, и мне хочется выяснить, какая она. И особенно в этом знаке меня ободряет слово «Нам». Не знаю, кто еще входит в это «Нам», но мне просто нравится думать, что они все-таки где-то есть, помогают мне преодолевать трудности, пока преодолевают свои.

Вот как я переживаю мою раннюю трезвость, которая оказалась на деле лишь долгим Возвращением Боли. Каждую минуту я говорю себе: Это тяжело. Но нам тяжелое по плечу. И делаю то, что тяжело.

Резко переносимся на десять лет вперед. У меня трое детей, муж, дом и карьера известной писательницы. Я не просто рядовая непьющая гражданочка, я, знаете ли, покрылась кое-каким лоском. И со всех точек зрения могу считать, что мое очеловечивание проходит весьма успешно. Во время одной автограф-сессии к моему отцу подходит журналист и говорит ему, кивая на длинную очередь людей, с нетерпением ожидающих встречи со мной:

– Вы, должно быть, очень гордитесь своей дочкой.

А отец смотрит на него и говорит:

– Честно говоря, мы просто рады, что она не за решеткой. Так рады, вы себе даже не представляете.

Однажды утром я одеваюсь у себя в гардеробной, как вдруг раздается телефонный звонок. Я беру трубку – это моя сестра. Она говорит медленно, с трудом – похоже, у нее начались схватки. Она говорит:

– Пора, Сисси. Малыш наружу просится. Ты можешь прилететь в Вирджинию?

– Да, могу, – отзываюсь я. – Конечно, я прилечу! Скоро буду рядом!

А затем нажимаю на отбой и смотрю на здоровенную стопку джинсов на полке. Я не уверена, что нужно сделать дальше. За последние десять лет я справилась с кучей трудных, тяжелых задач, но вот легкие, например, покупка билета на самолет, для меня все еще проблема. Обычно подобными легкими делами ведает моя сестра. Я думаю, думаю и думаю, и наконец прихожу к выводу, что, пожалуй, звонить ей сейчас, чтобы узнать самые выгодные тарифы на перелеты – это все же не лучшая идея. Поразмыслив еще немного, задумываюсь, нет ли у кого свободной сестры, которая бы мне помогла. И тут снова звонит телефон. На сей раз это мама. Она тоже говорит медленно и тяжело.

– Милая. Тебе нужно немедленно приехать в Огайо. Пора попрощаться с бабушкой.

Я молчу.

– Милая? Ты слышишь меня? Все в порядке?

Ну как ты сегодня, Гленнон?

Я все еще в гардеробной, пялюсь на джинсы. Помню первую мысль, которая пришла мне на ум: у меня целая куча джинсов.

А затем Боль обретает форму и стучится в дверь. Моя бабуля Элис умирает. Меня попросили прилететь и посмотреть на смерть.

Ну как ты сегодня, Гленнон?

Я не говорю ей: «Да, все в порядке, мам».

Я говорю:

– Нет, не в порядке. Но я приеду. Люблю тебя.

Я кладу трубку, сажусь за компьютер и вбиваю в поисковик «Как купить билет на самолет». Случайно покупаю три, но все равно горжусь собой. Возвращаюсь в гардеробную и начинаю собираться. Пока собираюсь, поглядываю на себя в зеркало, и мое отражение говорит мне: Ну ничего себе, ты посмотри, все получается. Прямо как у взрослой. Нет-нет, не останавливайся, не надо сейчас думать, просто делай дальше. Нам это по плечу.

Удивительно, но теперь, когда Боль воплотилась из идеи в жизнь, я чувствую себя уверенной. Рухнувший мир парализует меньше, чем ожидание, когда же он наконец рухнет.

Я звоню сестре и говорю ей, что сначала мне нужно слетать в Огайо. Но она уже знает. Мама встречает меня в аэропорту Кливленда и везет в дом престарелых. Мы спокойны и ласковы друг с другом. Никто не говорит, что все в порядке. Приезжаем на место, заходим в шумный вестибюль, а затем пропахший антисептиком коридор приводит нас в теплую, темную, пропитанную католическим духом комнату бабушки. Прохожу мимо ее инвалидной коляски с моторчиком и замечаю, что кнопка высокой скорости с рисунком в виде кролика заклеена скотчем. Ей запретили нажимать на эту кнопку, потому что бабуля пугала остальных жильцов, летая на своей коляске по коридорам. Я присаживаюсь на стул рядом с бабушкиной кроватью. Касаюсь статуэтки Девы Марии на ее тумбочке, а затем – гладких круглых блестяшек ее четок глубокого аквамаринового цвета, свисающих с рук Марии. Поднимаю взгляд от тумбочки и вижу тематический настенный календарь. Тема – горячие священники. На странице каждого месяца изображен священник в полном облачении и с тлеющей улыбкой на губах. Такие календари печатают в рамках акций по сборку средств для каких-нибудь социальных нужд. Для бабушки всегда была очень важна всякого рода благотворительность. Мама стоит в нескольких футах у меня за спиной – хочет дать нам с бабушкой немного времени побыть вдвоем.

Никогда прежде я не ощущала Боль так остро и глубоко, как в тот момент, когда мама стояла у меня за спиной, наблюдая за тем, как я касаюсь и перебираю вещи ее матери. Она точно знает, какие воспоминания я впитываю с каждым таким долгим прикосновением. Знает, что ее дочь набирается сил, чтобы попрощаться с ее матерью, в то время как ее мать набирается сил попрощаться с дочерью.

Бабуля тянется ко мне, накрывает мою руку ладонью и смотрит на меня, внимательно и глубоко.

В этот момент Боль становится невыносимой, не побороть. Да и навык я растеряла. Я не сжимаюсь, не каменею, задержав дыхание, не отвожу взгляд. Я позволяю Боли накрыть меня с головой.

Сначала меня с силой бьет понимание, что однажды ситуация перевернется. И я буду стоять на месте матери, глядя, как моя дочь прощается с бабушкой. А потом, не успеешь глазом моргнуть, как моя дочь будет наблюдать за тем, как со мной прощается моя внучка. Я не гоню их, я проживаю эти мысли, картины и чувства до капли. А они глубоки и очень горьки.

Насытившись, Боль несет меня дальше. Я как будто сама стала Болью. Огромным Вместилищем Боли, которую несет это прощание, в котором и любовь, и красота, и нежность, и тоска, и пока я сижу рядом с бабушкой и мамой, неожиданно понимаю, что рядом сидят и все остальные. Все те, кто жил, любил и терял. Я думала, что, приехав сюда, переступлю порог и увижу смерть, но оказалось, я шагнула в жизнь. Окунулась в Боль, уверенная, что это мой персональный источник горя, а нашла в нем все человечество. Предалась одиночеству, на которое Боль обрекает, но вдруг познала единство. Здесь, в сердце Боли, рядом со мной были все те, кто когда-либо впервые брал на руки своего ребенка или держал за руку умирающую бабушку, или прощался с любовью. Мы вместе. Вот оно, то самое «Мы», «Нам» с постера в классной комнате Джоси. «Мы» окунаемся в Боль. Но Нам она по плечу. По плечу прожить эту жизнь. По плечу уметь любить отчаянно и глубоко. И по плечу терять все то, что мы любим, потому что такова испокон веков была судьба любого человека с открытым сердцем, глазами и руками.

Боль – это не недостаток. Боль – наше место встречи. Кружок для храбрых и любящих. То место, куда ты попадаешь один, но уходишь вместе со всеми. В Боли живет любовь.

Боль никогда не говорила мне: Рано или поздно это закончится, так что лучше беги. Она говорила: Рано или поздно это закончится, так что задержись подольше.

И я задержалась. Я держала в своей ладони тонкую, как папиросная бумага, ручку Элис Флэггерти. Поглаживала обручальное кольцо, которое она все носила даже спустя двадцать шесть лет после того, как не стало дедушки.

– Я люблю тебя, солнышко, – говорила она.

– И я люблю тебя, бабуль, – говорила я.

– Ты уж позаботься, пожалуйста, о моей девочке вместо меня, – попросила она.

Вот и все. Я не сказала ей ничего действительно значимого. Оказалось, что прощание по большей части состоит из касаний: четок, рук, воспоминаний, любви. Я коснулась губами бабушкиного теплого и мягкого лба. А после встала и вышла из комнаты. Мама вышла за мной. Закрыла за мной дверь, и какое-то время мы просто стояли в коридоре, обнявшись, пытаясь унять дрожь. Мы вместе проделали очень важное путешествие, ступили на земли, куда лишь храбрые ходят, и это изменило нас.

Мама отвезла меня обратно в аэропорт. Я села на очередной самолет, на сей раз – в Вирджинию. На месте меня встретил папа и сразу отвез в роддом. Когда я вошла в палату, сестра посмотрела на меня со своей больничной койки. Потом опустила взгляд на маленький сверток у себя в руках. И снова подняла.

– Сестренка, познакомься со своей племяшкой, Элис Флэггерти.

Я взяла малышку Элис на руки и опустилась с ней в кресло-качалку, стоящее рядом с койкой сестры. Сначала коснулась ручек Элис Флэггерти. Они были пурпурными и тоненькими, как бумага. Затем я заметила серо-голубые глаза. Она смотрела прямо на меня. Это были глаза, постигшие все тайны Вселенной. И они говорили мне: Привет. А вот и я. Жизнь продолжается.

После того, как я бросила пить, я уже никогда не могла сказать, что у меня все в порядке – такого не было ни на миг. Я чувствовала усталость, страх, злость. Я бывала в шоке, а бывала разочарована. Страшно подавлена и встревожена. Восхищалась. Заходилась восторгом. Переполнялась счастьем до краев. И Боль всегда была тут как тут, чтобы напомнить мне: И это тоже пройдет. Так что насладись.

И живи.