Горечь поднялась, проступив на лице.

— Койку ищете? — раздалось у локтя, и он вздрогнул. Шум снова навалился. Даниэль обернулся — рядом стоял мужчина с ламинированным бейджем ПЕРСОНАЛ и планшеткой. — Одинокие мужчины — направо, одинокие женщины — налево, семьи — в середину, — объяснил он, словно Даниэль не различал, где право, где лево.

— Я один, — сказал Даниэль и показал бумажку с номером. Он не мог понять, кем был мужчина — преступно оптимистичным человеком или ведьмой, который знает: вирус создан так, что не заметит его. Ведьма, решил он, хоть и не понял, почему.

Мужчина нахмурился на клочок бумаги, вернул его и кивнул вниз:

— По лестнице. Рядов через четыре, повернёте направо. Вы возле корзины.

— Спасибо, — сказал Даниэль, перехватил пакет и двинулся вниз. Он входил в «красную зону». Как символично.

Шум изменился, когда он спустился, и его передёрнуло: он оказался в самой гуще хаоса. Ни о каком уединении — разве что спрятаться за накинутым пледом. Следы его вируса были повсюду, спрятанные, как сама вина.

Он повернул направо, боком протискиваясь между раскладушками, ощущая себя нарушителем. Люди играли в карты и кости, или просто лежали, закрыв лица руками. Никто на него не смотрел. Он поднял голову, когда вошёл под голубой навес: он давал хоть какое-то подобие отдельности посреди сотен людей в одном местах. Он замедлил шаг у пустой койки. B-12.

На соседней раскладушке полулежал крупный, смуглый мужчина в классических брюках и белой рубашке на пуговицах и читал газету — настолько зачитанную, что она походила на ткань. С другой стороны, сидел тощий парень в футболке и джинсах и чёрным маркером разрисовывал кеды. Оба подняли головы, когда Даниэль прокашлялся.

— Привет, я… —

— И знать не хочу, — отрезал оборванный на вид мужчина с маркером, задержав взгляд на его наборе от Красного Креста. — Предыдущий на этой койке продержался четыре часа. Его вообще не должны были пускать, но говорят, касанием это не передаётся.

Даниэль проследил за его взглядом — тот упёрся под его койку, — и у него внутри всё сжалось: там ещё лежали вещи умершего.

Крупный мужчина устало сел.

— Заткнись, Фил, — сказал он и протянул широкую ладонь через пустую раскладушку. — Я Томас. Преподаю математику и историю в четвёртом классе.

Даниэль пожал руку, ценя крепость хвата.

— Даниэль. Я… — слова запнулись. Признаться, что он генетик, он не мог. — Сейчас — никто, — решил он и дождался сочувственного кивка от Томаса и «А то!» — от Фила.

Он дал пакету соскользнуть на койку, а потом сел, оценивая навес ещё больше. Звук детской игры в «ковбоев и индейцев» на трибунах странно сочетался с всхлипывающим где-то рядом мужчиной, и Даниэль быстро отвёл взгляд. Томас вернулся к газете, Фил — к кедам. У Даниэля заурчало в животе.

— Я обед пропустил? — спросил он.

Не отрываясь от чтения, Томас ответил:

— Нет. Кормят три раза в день. Сначала женщины и дети, потом мужчины.

— Нас ведут на кухни, — пояснил Фил, защёлкнув маркер и засунув его между матрасом и рамой. — Старайся не выглядеть больным. Тогда выцепляют всех, у кого проявляются симптомы. Если будешь держаться у своей койки — когда мы вернёмся, тебя уже не будет.

— Так что советуем идти, даже если не голоден, — сказал Томас и медленно перевернул страницу.

Фил подвинулся к краю своей раскладушки:

— Душ у женщин — рядом с их сектором, у мужчин — в другом. И не растаскивай свой набор от Красного Креста слишком быстро. Новый не дадут. Я пробовал. — Он потянулся, от чего стал казаться ещё худее. — У меня есть три таких набора, если что нужно. Их оставляют, когда кого-нибудь забирают. Бритв у меня на пару недель.

— Фил, — утомлённо протянул Томас, снова спрятавшись за газетой, встряхнул её так, что за ней почти не было видно лица. — Закрой рот.

Но Фил склонился через узкий проход и шёпотом добавил:

— У Тома вчера умерли жена и маленькая дочка.

Газета, за которой прятался Томас, дрогнула.

— Фил, клянусь, я сейчас перейду и вырву у тебя язык. Заткнись к чертям.

Сделавшись мрачным, Фил откинулся назад и замолчал, уставившись в голубой тент.

— Сочувствую вашей утрате, — сказал Даниэль, снимая обувь, и побледнел, увидев под кроватью чужие туфли.

Томас вздохнул. Газета опустилась, и он посмотрел в сторону мальчишек, которые уже запускали из-под трибун самолётики из бальзы.

— Сын у меня жив. Его койка рядом с моей сестрой и двумя мальчиками. Похоже, он делает вид, что это просто ночёвка, и мир не провалился в ад.

— Мне очень жаль, — сказал Даниэль; чувство вины густело, а обед, как сказал Томас, ещё только предстоял. Женщины и дети едят первыми, мужчины — после. Каким ещё мог быть человек, если бы не сделал ничего?

— Я бы поспорил на что угодно, что ваш сын не любит помидоры, — осторожно произнёс он, когда та мысль, что они умерли от пиццы, сама вырвалась наружу.

Томас усмехнулся — в этом звуке смешались горечь родителя и гордость:

— Терпеть их не может. Сколько раз жена не пыталась подкупить его или заставить попробовать — он стоял на своём. Ей-то нравились сэндвичи с томатами. Чуток соли, чуть перца… Я на стороне сына. Эта слизь.

Но затем выражение его лицевой боли сменилось на недоумение, потом — на злость. Он медленно сел, аккуратно положив газету к изножью:

— Что вы хотите этим сказать?

Даниэль опустил взгляд, разрываясь между тем, чтобы сказать правду и спасти здесь хоть несколько жизней, или промолчать в надежде выбраться отсюда и донести её до более широкой аудитории. Первое спасло бы жизни немедленно, но стоило полиции понять, что он говорит, — его заткнут, и истина умрёт в стенах стадиона «Чикаго».

— С чего вы взяли, что мой сын и я не любим помидоры? — повторил Томас, сжимая широкие ладони.

Но, увидев горе мужчины, Даниэль понял: выбора нет. Власти могут в любой момент осознать, что ошиблись, и увести его. Он сделает, что сможет.

Склонив голову, Даниэль подался вперёд и прошептал:

— Чума переносится помидорами.

— Да ну! — Фил плюхнулся рядом с Даниэлем на его койку.

— Вирус, который убивает людей, и его переносит растение? — с удивлением переспросил Томас, и тут же выражение его стало пустым, а в глазах метнулась паника — он, вероятно, мысленно пробежал своё меню и меню семьи за последние дни. Взгляд резко вернулся к Даниэлю, стал жёстким: — И почему мы слышим об этом впервые?

Фил придвинулся ближе, тяжёлое дыхание дохнуло на Даниэля:

— Это Советы?

— Нет, — сказал Томас, косясь на газету. — У них дела ещё хуже, чем у нас. — Но вдруг застыл; тёмные глаза сузились, встретившись с глазами Даниэля. — Ты, — сказал он обвиняющим тоном. — Я тебя видел. Да. Пару дней назад.

Даниэль поднял умоляющую руку; пульс участился:

— Я пытаюсь это исправить, но, пока я здесь, я ничего не могу. Мне нужно выбраться — иначе правда умрёт вместе со мной.

— Тебе нельзя уходить, — сказал Фил, пока Томас буравил Даниэля взглядом. — Отсюда выходят только мёртвые.

— Ты из той компании на Западном побережье, где был пожар, верно? — сказал Томас, и Даниэль вскочил, дёрнувшись, когда натолкнулся на третьего мужчину, подошедшего послушать. — Доктор Платс… — Томас трижды щёлкнул пальцами, вспоминая. — Нет, Планк. Доктор Планк, — ткнул он в него. — Я видел тебя по телевизору. Тебя разыскивают за убийство начальника. — Глаза сузились. — Ты что-то выпустил наружу, да?

— Нет. Это не так, — Даниэль обошёл свою койку, но людей становилось больше; они подходили — злые от утрат и отчаяния. — Я могу это остановить, но мне нужно выйти отсюда.

— Моя Эми умерла из-за тебя! — выкрикнул усталый, раскрасневшийся мужчина. Его удерживал подросток, в глазах которого уже жила мудрость старика.

— Нет. Вы выслушаете меня? — сказал Даниэль и споткнулся, когда кто-то толкнул его. В тесноте он замахал руками, опускаясь на одно колено. Чья-то нога ударила в живот — дыхание перехватило. Глаза заслезились, он свернулся клубком, когда по нему пришлись ещё пинки.

— Я пытаюсь помочь, — прохрипел он, думая, что, возможно, люди и вправду заслужили вымереть, раз не могут пробиться сквозь горе и боль к надежде за их пределом. Но именно поэтому, наверное, власти и не боялись, что он заговорит: заговорит — умрёт только быстрее. Дурак я был думать иначе.

— Отстаньте! — крикнул кто-то. — Мэтью, я сказал — отстань!

Это был Томас, и Даниэль сквозь пелену взглянул вверх на учителя, стоявшего над ним.

— Я тут король этого лагеря смерти, и при мне никто никого линчевать не будет, — сказал он, и скорбь проступила новыми глубокими морщинами у глаз. — Слышали? Разойдитесь, пока сюда не пришли и не увидели, что у Мэтью сыпь, — тогда его уведут. Давайте, назад!

Они отступили, бормоча угрозы и обещания, и Даниэль замешкался, когда Томас протянул ему руку, помогая подняться.

— Это из-за него мои дети умерли! — кричал человек с высыпанием, со слезами на глазах. — Из-за него! — Дрожащим пальцем он ткнул в Даниэля и Томаса. — И ты, Томас, недостаточно крупный, чтобы меня остановить. Я доберусь до него. До вас обоих доберусь!

Фил уже снова поставил свою раскладушку, смял постель и скинул её к ножке. Даниэль, нервничая, сел. У Мэтью была сыпь. Он не успеет «добраться» ни до него, ни до Томаса — к утру присоединится к своей семье, мёртвый.

— Прости, — прошептал Даниэль, смахивая грязь с брюк. Бок ныл, он прижал его рукой. — Это не должно было быть смертельным. Оно вообще не должно было размножаться вне лаборатории. В этом и была его «красота»: оно не могло убивать. Я так его и спроектировал.

— Тогда почему мы умираем? — спросил Томас. Даниэль молча покачал головой, прощупывая рёбра и подозревая, что одно сломано. Триск бы не солгала ему. Пальцы Даниэля сжались, и он заставил их разжаться. Другие, вроде Кэла, — солгали бы ему, да.

— Я тебя убью! Я убью тебя и всех в твоей компании! — заорал Мэтью; его удерживали трое, и по их виду казалось, что они бы с удовольствием отпустили.

Томас усмехнулся и сел напротив Даниэля — колени почти соприкасались в тесноте.

— Кто-нибудь, заткните Мэтью! — рявкнул он.

— Это не то, что я планировал, — сказал Даниэль.

— Думаешь? — Томас смерил его взглядом, держась из последних сил, чтобы не схватить за горло. — Говори. Или я позволю Мэтью насильно накормить тебя кетчупом.

Даниэль медленно, протяжно выдохнул.

— Это вообще-то должно было лишь вызывать недомогание, — сказал он. — Новый способ помочь военным обходиться без потерь. Заболеешь — и через два дня снова как огурчик. Он не мог распространяться и размножаться вне лаборатории. Это было идеально.

— И что же пошло не так? — спросил Томас, и Даниэль наконец поднял взгляд, уловив в нём потребность понять, едва-едва перевешивавшую желание найти виноватого.

— Кто-то вмешался в системы защиты, — сказал он, не представляя, как подавать это дальше. Он не мог свалить вину на Триск — возможно, именно поэтому власти и бросили его сюда, рассчитывая, что он сдаст её ради собственной шкуры. А скажи он, что это сделали эльфы, — сочли бы сумасшедшим.

— Это не прокатит, Планк, — сказал Томас, и у него тоже сжались кулаки. — С чего мне верить хоть слову из твоего рта, если, скорее всего, простая правда в том, что ты не обеспечил безопасность своего оружия и оно вышло из-под контроля?

Даниэль поморщился. Колени дрожали, и он не мог их унять.

— Оно было идеальным, — сказал он, не желая впутывать Триск, если можно этого избежать. — Исследователь, присланный проверить безопасность, связал его с одним из наших экспериментальных помидоров — чтобы разрушить репутацию соперницы. Не думаю, что он понимал, что это начнёт множиться, как случилось. Я не верю, что эту заразу пустили намеренно. — Он с трудом сглотнул. — Хотя, по сути, это уже ничего не меняет.

Томас смотрел на него, как на ученика, пытаясь вытянуть правду одной лишь виной.

— Послушайте, — сказал Даниэль, нервничая: Мэтью уже всхлипывал, над ним заслонили пятеро. — Если я не выберусь отсюда и не начну говорить людям, как не заболеть, — никто не начнёт.

Томас нахмурился, но, похоже, чуть расслабился, готовый верить, пока не доказано обратное.

— Слушаю, — сказал он мрачно.

— Только доктор Камбри может доказать, как это распространяется, — сказал Даниэль. — Это она разработала помидоры, знает точки адгезии и как токсин концентрируется до смертельных значений. Мы с ней можем показать, как кто-то намеренно навёл мост между этими двумя вещами. Виновные пытаются всё скрыть, пока не найдут способ свалить на меня и доктора Камбри. Я не позволю. Чем дольше я сижу здесь, тем больше людей умирает. Я должен попытаться это остановить, но здесь я ничего не сделаю.

Даниэль вздрогнул, когда Мэтью заорал:

— Разожмите ему рот. Зажмите нос. Принесите мне кетчуп!

— Я пытаюсь помочь, — сказал Даниэль, понимая, что, если не убедит Томаса, никто ему тоже не поверит. — Если я не выйду отсюда, они просто продолжат заминать всё до тех пор, пока не умрёт каждый, кто к этому восприимчив. Как думаете, почему они сбросили меня сюда? Они хотят, чтобы я умер.

Томас покачал головой — явно не верил.

— Я видел людей, которые ели помидоры и не заболели. Целые семьи, — сказал он. — Мы вчера ели томатный суп. Ты хочешь сказать, что завтра все здесь умрут от томатного супа?

Даниэль посмотрел на Фила, затем на Томаса, осмелев от того, что его слушают.

— Это… генетика, — прошептал он, стараясь держаться правды и при этом не нарушить столь ценное молчание Триск. — Некоторые заболевают и выздоравливают — как и было задумано. На других это вообще не действует. И переносчиком может быть только помидор Ангел, так что, если суп был не из Ангела, он совершенно безопасен.

— Что и объясняет, почему ты не болеешь, — сказал Томас, скрестив мощные руки на груди в обвиняющей позе. — Антибиотик есть?